У меня тоже на глаза наворачивались слезы и тоже было что крикнуть, но мое внимание перехватил другой объект.
Лифт опустился, а это означало, что нам пора на борт. Очкарик приказал воякам сопроводить нас, и те сделали это, как умели. Не церемонясь. С применением силы. В общем, как обычно – толкая прикладами в спину.
Миссия была выполнена, и очкарик стоял довольный. Ох, как же меня это бесило! Нет, я не мог просто так улететь и не оставить ему на прощание какой-нибудь сувенир. Воспитан по другому, уж извините. Поэтому и подозвал его к себе, заинтересовав тем, что я не прочь поделиться очень ценной информацией о Шакалове.
Он повелся. Как миленький подбежал. Даже ушко мне подставил по моей же просьбе. И я с такой силой вцепился в ухо зубами и стал грызть, что половина его в моих зубах так и осталась. Лифт начал подниматься, а очкарик, схватившись за кровоточащий огрызок, упал на колени и взвыл, как несчастные подопытные в камере пыток.
Пусть меня называют кем угодно: садистом, извращенцем, жестоким ухооткусывателем – мне все равно! Я упивался его страданиями! Я наслаждался! Я смаковал! Вопли очкарика для моих ушей звучали как соловьиное пение и, судя по ликованию в лифте, не только для моих.
Бросив ему кусок его же плоти, я закричал:
– Жди меня, гнида! Я приду за тобой! И ухом ты уже не отделаешься!
– Ой, гномик! – вскрикнула Дашка.
На борту нас встретило существо анатомически подобное человеку, предположительно мужского пола. Ручки, ножки, ушки, носик, ротик – все как у людей, кроме цвета и свойств кожи. Она у него была темно-зеленая, но при прикосновении становилась куда светлее. Стоило существу потереть ладошкой лоб и нос, как в этих местах образовывались салатные пятна. Выглядело это, конечно, странновато, но не отталкивающе, скорее забавно.
При росте чуть больше метра он был весьма неплохо сложен. Я бы даже сказал, впечатляюще. Массивные бедра, плечи, спина, отлично гармонирующие друг с другом, могли бы привести в восторг судей на соревнованиях по культуризму. Чего только бицепсы стоили, выпирающие настолько, что, казалось, того и гляди прорвут рукава комбинезона. Кстати о комбинезоне: цвет его был почти такой же, как кожа коротышки.
Держа в руке электронное сенсорное устройство, напоминающее пульт от телевизора, и медленно что-то жуя, он не сводил злобного взгляда с Дашки. Словно ждал от нее еще каких-нибудь издевок. Но тех так и не последовало. Коротышка провел пальцами по своим жгуче-черным волосам, туго заплетенным в косу, ниспадающую до пояса, и, перестав жевать, басистым голосом заявил:
– Я не гномик, дура набитая! Я последний из расы муклорнианцев!
– Ладно-ладно, качок, не кипятись. Перепутала девушка, с кем не бывает. Она же не знала, что ты из расы муфлононианцев, – решил я добить коротышку.
– Муклорнианцев, недоумок! Следи, тупица, за моими губами! Му-кло-рни-ан-цев! Въехал?!
– Чего зеленый-то такой? От злости, наверное?
– А ты чего розовый? – усмехнулся тот. – От частых запоров?
– Неплохой ты парень, зелененький. Пойдешь к нам в команду? Будешь долговязым кровопийцам ноги калечить. А вот, кстати, и они…
В звездолете было несколько тоннельных ходов, на перепутье которых мы и находились. Внезапно вывернув из одного такого, двое долговязых подошли к коротышке и стали на него орать. На своем языке, на срантисофурийском. Один из них даже рукоприкладством не побрезговал, хлопнув беднягу ладонью по голове. Но коротышка не пресмыкался и не оправдывался. Он сложил руки на груди, повернулся к ним боком и упер отчужденный взгляд куда-то вверх.
Такое поведение ясно показывало его отношение к своим повелителям, оно будто трубило во всеуслышание: «Чихать я хотел на вас, гады долговязые!»
Те взбесились еще больше. В этот раз любитель поднимать руку на маленьких беззащитных коротышек неслабо приложился к его затылку. Хлопок эхом разнесся по тоннелям. Возможно, зелененький и устоял бы, но не менее мощный пинок в поясницу, последовавший вдогонку, уложил его лицом в пол.
Долговязые зареготали. Это был самый омерзительный смех из всех когда-либо мной услышанных, если вообще можно причислить такие звуки к смеху. Они больше походили на стон животного, попавшего в капкан и бьющегося в агонии. К тому же нездоровый смех сопровождался обильным слюноотделением. Точнее, слизоотделением, ибо вязкую желтоватую жидкость не иначе как слизью и не назовешь. Слизь стекала на одежду, капала на ботинки, пол. А при громогласных звуках, стремительно вырывающихся из пастей долговязых, она брызгала в разные стороны, порой долетая до нас.
Поднявшись, коротышка злобно скривил рот и уставился на обидчика ненавистным взглядом, чем вызвал у них еще больший смех. Но веселье оборвалось, когда их окликнул третий, появившийся оттуда, откуда и они. Облизав остатки слизи вокруг пасти, долговязый, тот, что не прочь понаблюдать за избиением слабых, показал на нас пальцем и им же помахал у зеленого носа. Коротышка нехотя кивнул, и они удалились восвояси.
– Теперь довольны? – прощупывая поясницу, прокряхтел он.
