Земля матерей полностью

– Но терпимость уничтожила цивилизацию! – выпаливает Мила. Коул потрясена. Она притворяется? Определенно, она притворяется. Однако получается у нее весьма убедительно.

– Совершенно верно, дочь моя, – сияет Надежда. – Если мы будем проявлять терпимость по отношению к злу, разве тем самым мы не допустим зло? Дорога в рай вымощена добрыми намерениями, снисхождением и терпимостью. Мы не можем позволить себе терпимость. Это роскошь слабых и трусливых. Мы должны твердо отстаивать свои позиции, бороться с унижениями и позором.

Агент недвижимости моргает – у нее внутри щелкает тумблер, отключая что-то.

– О да, теперь я вспоминаю название. Вы связаны с той большой церковью во Флориде, Храмом радости, с этой – как там ее – которая у них главная?

– С нами благословение Матери, – говорит Щедрость. – Мы с радостью поможем вам раскаяться.

– Мне не за что извиняться. Я горжусь всеми до одной своими ошибками, ношу их как медали. – Алисия продолжает, теперь уже ледяным профессиональным тоном: – Как видите, это бар, если хотите, строители его снесут. Если пройти в эту дверь, вы попадете в зрительный зал. Как я уже говорила по телефону, он вмещает двести человек, его легко переоборудовать в место для молитвы. Можете осмотреться. Не торопитесь, но вы должны меня извинить: мне нужно кое-кому позвонить.

Пока остальные разбредаются по зданию, Коул хватает Милу за руку и отводит в сторону.

– Я хочу посмотреть зрительный зал! – в негодовании восклицает та.

– Зачем тебе это? И почему ты вдруг стала такой грубой?

Мила презрительно пожимает плечами.

– Я хотела, чтобы она заткнулась. Она говорила и говорила без умолку. Остынь, мам!

Коул ощущает между лопатками холодный удар страха. Не может быть, чтобы Мила говорила это серьезно! Она притворяется. Ну конечно. Но когда они сидели в автобусе, тихий вкрадчивый голос матери Низшей выливался из наушников, капая ей в уши смертельно ядовитый «Кул-эйд»[88].

Уноси ноги! Как в кино, крошка. Пока не слишком поздно.

«Я над этим работаю, хорошо? Еще несколько дней. Это если Мила возьмет себя в руки и не станет истинной последовательницей культа».

Ее дочь высвобождает руку и выходит в двустворчатую дверь в зал со сверкающими люстрами.

Риелтор проходит мимо, постукивая по телефону, и Коул выходит следом за ней на улицу. Она должна довести игру до конца, выбраться отсюда.

– Послушайте, я прошу прощения за свою дочь. У нее переходный возраст. Она не хотела грубить.

– Мне показалось, она просто повторяла то, что вы проповедуете.

– Понимаю. Порой они действуют очень радикально. – Упор на «они». – Я… – начинает она и снова осекается. – Можно вам кое в чем признаться?

– Я не знаю, а вам можно? – язвительный сарказм.

– Если честно, я не знаю, подходит ли Миле такое окружение.

– Вот как, – говорит Алисия, тыча в экран телефона, едва слушая ее.

– Вы говорили, что люди должны помогать друг другу… – Она в полном отчаянии, доверяется совершенно незнакомому человеку.

Когда-то нужно кому-нибудь довериться, крошка.

Риелтор вздыхает и опускает телефон.

– Чего именно вы хотите?

– Я подумываю о том, чтобы покинуть Церковь. Потому что… ну, вы сами видите. Но мне нужен телефон. Чтобы связаться с родственниками.

– Вы хотите, чтобы я отдала вам свой телефон? – поднимает подведенные карандашом брови Алисия.

– Нет. Но я просто подумала, вы не могли бы купить мне СИМ-карту с оплаченным временем? У меня есть наличные. – Коул сует руку в лифчик, за утаенными пятьюдесятью долларами. – Самой мне это ни за что не сделать. Они обязательно заметят. – Она вкладывает мятые купюры, хранящие тепло ее тела, Алисии в руку. – Пожалуйста!

– Гм.

Но это не «нет».

Они останавливаются у торгового центра, чтобы купить чистую одежду и шапочку – прикрыть ей голову, черную круглую, с пушистыми кошачьими ушками, единственную, которая налезла на бинты, и прочие необходимые вещи: зарядку для телефона, патроны. Продавщица не моргнув глазом отпускает патроны, но фармацевт отказывается продать антибиотики без рецепта. Долбаная Америка.

– Пожалуйста! – умоляет Билли. – Мне очень плохо. Мы едем издалека, мой врач в Джорджтауне, – ухитряется поправиться она, в самый последний момент, пережевав «Йоханнесбург» в совершенно другое место. Она даже не знает, где это находится. Быть может, она придумала это название.

– Приходите завтра, в приемные часы, – говорит женщина в белом халате. У нее заметные усики, косматые брови. Слишком много тестостерона. Вот это наверняка можно достать без рецепта. Билли вынуждена довольствоваться чистыми бинтами и огромным тюбиком антисептической мази.

Дешевая гостиница в центре Де-Мойна. Двуспальные кровати. Жуткое оформление номера. Ракушки и пляжные зонтики – как будто рядом океан. Билли в ванной, разматывает бинты, подцепляет ногтями края пластыря, прилепленного на затылке, чтобы добраться до раны, морщится от боли, когда пластырь не отдирается.