Запись оборвалась так резко, как будто её перерезали ножом.
А вместе с ней внутри Риты что-то оборвалось. Как будто мгновенно распустилась нить, которая еще держала её разум в узде. Пульс застучал в висках, сердце в горле, грудь сдавило, словно невидимая рука сжимала изнутри. Комок подступил к горлу — теплый, липкий, предательский.
— Нет… нет… нет… — еле слышно вырвалось у неё сквозь стиснутые зубы.
В груди заклокотал крик, но голос предал — он остался внутри, сорванный. Глаза начали мокнуть, хотя слёз ещё не было. Только дрожащий зрачок, бешено мечущийся от окна к полу, от потолка к экрану телефона.
Рита схватилась за голову, пальцы бешено вцепились в корни волос. В наушниках больно заскрежетало, один вывалился, второй тоже готовился упасть. Мир покачнулся. Или это вагон поезда? Мы снова тронулись с очередной остановки, гудок разорвал реальность, колёса начали натужный разбег по старым рельсам.
Свет в купе мигнул.
Саша сдал нас.
Фраза резала по памяти, как стекло по коже. Она слышала голос брата — надломленный, настоящий. Не было в нём ни притворства, ни паники, только страх и решимость. А значит… кому верить?
А она?
Она сомневалась. В нём. В том, кто был рядом всю жизнь. В своём брате.
Пальцы дрожали, как в лихорадке. Телефон в руке стал тяжелым как кирпич. В груди что-то дергалось — живое, испуганное. Обиды, вина, тревога и гнев перемешались в коктейль, который давил изнутри.
— Чёрт… ЧТО происходит?!
Она прижалась лбом к стенке вагона, холодной и чуждой. Пейзаж за окном остался прежним: сонные деревья, редкие станции, умирающие деревни, запущенные поля пшеницы. И никто не знал, что внутри неё всё рушится. Пассажиры спали, служивые курили в тамбуре, а проводницы пытались их разогнать. Как будто ночь не собиралась ни заканчивать, ни начинаться.
— Саша… — прошептала Рита. — Кто ты теперь?..
Она медленно убрала телефон в карман и закрыла глаза, так и не заметив момент, как погрузилась в беспокойный, но такой нужный, сон.
Автобус вздрогнул, подпрыгнув на очередном лежачем полицейском. Рита почти ударилась лбом о стекло и резко моргнула, выныривая из вязкой пелены тревог и воспоминаний. Сердце всё ещё стучало в горле, а пальцы судорожно сжимали телефон. На табло над лобовым стеклом вспыхнуло текущее время. Без пяти минут восемь утра.
Универмаг — следующая. Её остановка.
За окном уже было светло. Город уже проснулся: блеклое утро, сырые тротуары, частые прохожие, запах выхлопных газов и хлеба из ближайшей пекарни. Рита перевела взгляд на салон автобуса — всё спокойно. Люди сменились. Вместо того пожилого мужчины, что дремал на углу сиденья, теперь сидел взрослый мужчина, мягким голосом что-то шепчущий в телефон. Он улыбался. И эта улыбка… вдруг вернула её назад. Домой.
Туда, где пахло выпечкой, ванилью и чуть-чуть — маминым шампунем.
В памяти вспыхнул яркий осколок.
Молодая женщина с длинными, густыми волосами, цветом напоминающими черное дерево, напевала что-то нежное под нос. Она двигалась по кухне, словно танцевала — от плиты к столу, от кастрюли к тесту, разложенному ровными кругами на полотне. Свет утреннего солнца пробивался через занавеску, расплескиваясь по полу.
Двое детей сидели за столом, взахлёб смеясь. Мальчик — чуть старше, с таким же озорным прищуром, как у его отца. И девочка — немного младше, с двумя заплетенными косичками и вишневым вареньем на носу, усыпанным веснушками. Она так увлеченно ела пирожок, и кивала на все рассказы мальчика, что не замечала, как капля сока скатывалась у нее по подбородку.
Из-за угла крался мужчина — их отец. Высокий, черноволосый, уверенный в себе, с несколько грубыми руками и загорелым лицом. Он подкрался к жене и вдруг — резко обнял её за талию.
— Толя, дурак! — всхлипнула женщина, едва не выронив ложку. — Напугал! Ещё бы ошпарила кого-нибудь кипятком… или вообще маслом.
Она провела рукой по его предплечью, и улыбка растеклась по её лицу, как утренний свет. Он в ответ поцеловал её в шею, не скрывая бушующей страсти.
— Не мог удержаться. Ты самая прекрасная женщина в мире. Как тут устоять?
— Дети же, Толя… — прошептала она, краснея.
— Пусть знают, как выглядит настоящая любовь. Пусть видят. Пусть учатся.
Он обернулся к детям:
— Правда ведь?
— Да! — хором, с разной интонацией, но одинаковой радостью, ответили оба.
И смех, чистый, домашний, наполнил кухню как музыка.
— Остановка “Универмаг”, — продекламировал ровный, безэмоциональный голос диктора.
Рита вздрогнула, выныривая из водоворота детских воспоминаний. На секунду ей даже показалось, что она снова маленькая — сидит с родителями за столом, и всё тогда было намного проще.
Но автобус уже остановился, двери с шипением разъехались в стороны, впуская запах мокрого асфальта, свежести после утреннего дождя и легкую горечь разогретого мотора.
Она вышла на улицу и замерла, вдыхая полной грудью. Влажный воздух, знакомые до боли дома, узкие тротуары, где когда-то гоняли на велосипедах с друзьями… Всё это почему-то вызывало улыбку.
Рита огляделась и направилась к дому родителей.
