Повелел князь Мстислав церковь из камня возводить. Княжий пристав из бояр хоть и худосочный, но въедливый, обошёл слободу, принялся за выселки. Всем, за кем долг князю, уроки от него получили — камень рубить и тесать. Добрался пристав и до Андреяша. Не запамятовал, что за ним ещё от княжьего суда полгривны числится. Андреяш и сам не рад тому, да где те полгривны возьмёшь? Не забрал бы у него за долги купец Давид сеть и ладью, глядишь, по путине рыбы бы изловил, продал, а нынче… Ко всему и недели не прошло, жена померла, оставив ему мальчонку-грудняка. Кормить нечем, Андреяш хлеба ржаного нажуёт, завяжет в тряпочку, сунет мальцу в рот, чтоб не орал, и бежит соседу помочь чем-либо. Глядишь, дадут какой еды.
Поравнялся пристав с Андреяшевой избой, остановился. Она у него не княжий терем и даже не боярский, в землю по крышу вросла, а единственное подслеповатое оконце, затянутое бычьим пузырём, сиротливо смотрит на белый свет. И всю избу, того и гляди, в непогоду море слижет.
Увидел Андреяш пристава издалека, шапку что ветром сдуло. У пристава сердце неотходчивое, спросил строго:
— Иль княжий суд не признаешь? Годы тому миновали, забыл разве!
Андреяш не успел и рта раскрыть, как пристав что дубиной по голове:
— За долг урок те. Камень рубить будешь.
Бухнулся Андреяш приставу в ноги, бородёнку задрал, на глазах слёзы, просится:
— Не гневись, батюшка болярин! Малец у меня, на кого оставлю?
Не разжалобился пристав, уходя, кинул через плечо:
— Князь урок те даёт, не я.
Поднялся Андреяш, повесил голову. Но что поделаешь.
Вошёл в избу, взял мальчишку на руки, принёс соседке. Та слышала, о чём пристав речь вёл, приняла мальца с рук на руки, сказала:
— Где своих трое, четвёртый не помеха.
Поклонился Андреяш за доброе слово и отправился отрабатывать урок.
Камень рубили за Корчевом. Урок у каждого мужика немалый, до лютых морозов и с половиной не управились.
Через рукав моря, по толстому льду, потянулся в Тмуторокань санный обоз с камнем. Поскрипывает полоз, далеко слышно. Ездовые в заиндевелых шубах и треухах ногами притопывают, руками хлопают, греются. А мороз с утра забирает, дым над Тмутороканью в столбы вытягивает.
На пустыре, где с весны начнут мастеровые церковь выкладывать, горы камня наворочаны. Вокруг мужики расселись кто на чём, железными топориками отёсывают камень. Меж ними Андреяш примостился. Топорик у него в руках так и летает вверх-вниз, перестук над пустырём на все лады.
Холод лезет Андреяшу сквозь рваную одежонку, мороз знай за пальцы хватает. Когда совсем невмоготу, подхватится Андреяш и вприпрыжку к костру, опалит руки, отогреется и снова за дело.
Работный люд на речи не горазд, но сердцем добр. Время к обеду, развяжут торбы, кто чем богат, зовут и Андреяша:
— Немудрёна еда, да всё сыт будешь.
И впрямь, погрызут мужики тарани вяленой с луковицей, попарят кишки кипятком — и день короче покажется.
Петруня к каменотёсам наведывается частенько, полюбуется работой, укажет, что где не так, а то и сам топорик в руки возьмёт, промолвит:
— Ежели камень не ровен и не гладок, нет в нем красоты и устойчивости.
Увидел однажды Петруня, как Андреяш ловко тешет, ничего не сказал, подумал: «В мастеровые определить надобно».
Живёт Петруня по-прежнему у тиуна огнищного Димитрия в тесной боковушке, ест в людской и одевается во что боярину не жалко. Но ему о том и беспокойства нет. Об одном думы: верны ли расчёты, не упустил ли чего?
Не до сна Петруне. По свету сомнения в хлопотах тонут, а ночью — откуда только и берутся. Уставится Петруня в потолок, темень в комнатушке, а глаза не смыкаются. В мыслях не раз обращался к зодчему Анастасу, совета просил, но молчит грек.
С той поры как Мстислав приставил Петруню к делу, тиун Димитрий не докучал ему своими заботами. Бояре меж собой посмеиваются в бороды:
— Сыскал князь городенца!
— Отрок безусый. Без смышления.
Похихикают, и то легче. А пристав княжий на Петруню зло затаил. Пришёл как-то Петруня к камнетёсам. Видит, те в сани готовый камень укладывают, да ещё и отбирают, чтоб один к одному был. Рядом пристав стоит, доглядает, торопит. Андреяш шепнул:
— На своё подворье болярин увозит…
Не сдержался Петруня, кинулся к приставу:
— По чьему повелению? Не дам камень!
Пристав разгневался, замахнулся посохом:
— Как смеешь перечить боярину!
И тут же затрусил мелкой рысцой к князю с жалобой. Мстислав пристава выслушал и, вместо того чтобы Петруню в железо заковать, остудил пристава:
— Камень не замать, а Петруня зодчий, только перед князем за всё в ответе.
Стало о том известно боярам. Тысяцкий Роман ахнул:
— Слыхано ли дело, смерда выше боярина поставил!
Воевода Ян, свидетель того, остался доволен Мстиславом. Разве мог он забыть, кем был его отец, старый Усмошвец…
Весна в тот год выдалась ранняя. Враз пахнуло теплом, и побежали ручьи. Они катились с пригорков, оставляя в песчаной земле вымытый след. Ночью полил дождь и к утру съел остатки снега.
