Внутри что-то дернулось, словно оборвалась тонкая нить, на которой висело само мироздание. На что он намекает? Что это значит?
«Отпусти. Дай мне умереть».
– Отвечай.
«Я уже ответил».
– Мне нужен четкий ответ. Кто?
Габриель изо всех сил вдавил амулет в лоб бездыханного тела надсмотрщика.
«Пусти-и-и-и-и-и-и!!!» – в голосе Призрака звучала теперь настоящая боль.
– Кто тебя выпустил? Кто вас отпускает? Кто помогает вам?
«Отпусти меня!!!»
Амулет вновь налился красным, будто раскаленный металл, потом начал белеть. Снова потух и снова вспыхнул, словно пульсирующее сердце, словно запертая дверь, в которую с разбегу вламываются плечом, пытаясь вышибить ее изнутри. А сил у запертого все меньше, и удары в дверь всё тише.
– Кто вам помогает? – повторил Габриель. Его трясло.
«Пусти…» – голос запертого Призрака донесся едва слышно. Так звучит легкий спрятавшийся в осенней листве ветерок.
– Кто?
«Церковь…»
Священник отпрянул, амулет упал на пол. И Габриель почувствовал, что присутствия больше нет. Призрак ушел, причем ушел навсегда. Умер. Габриель взял амулет и поднялся на ноги.
Их много, и все хотят открыть врата. Что будет, если два мира соединятся? Если Призраки нагрянут сюда всем скопом? Если Призраков будет в сотни раз больше, с ними не справится никакая Церковь Света. Церковь Света, которая ловит Призраков. Их ловят и отпускают. На что намекал этот бестелесный? Неужели возможна такая ситуация, при которой Церковь Света сама выпускает призраков? Но зачем? Чтобы поймать и почить на лаврах? Но Церковь и без того всесильна, ей не надо самоутверждаться таким изощренным образом. Или надо?
Стоп. Подумать так – значит, проиграть. Значит, податься врагу. Если враг мертв, но посеял сомнение, значит, он победил. Победил его, священника-следователя Церкви Света. Нет, не дождетесь. Он так просто не проигрывает. С ним вера и Церковь. А всё остальное… Он вернется на Землю, там ему всё объяснят. Брат Джон, например. У брата Джона доступ к информации более высокого уровня, и он не бросит брата по вере в неведении и сомнении.
Убеждение в правоте снова окрепло. Но отчего-то вдруг накатила дикая усталость. Напомнили о себе и ноющие ребра раненого бока, и выбитое колено, и много раз ушибленное тело.
Повязав амулет на шею, брат Габриель направился к выходу. Следом за ним двинулись многочисленные отражения.
Возвращаться пришлось той же дорогой, а вот стрелять – всего однажды. Случайно нарвался на одинокого каторжника, без стеснения справлявшего нужду прямо посреди коридора.
В закутке, где оставил Топора со спутом, тоже всё было тихо. Только вход в карман украсили свежие трупы. Габриель заволновался, но напрасно. Топор уже вынырнул из-за ящика и махал рукой. Живой и здоровый.
Священник поспешил навстречу. При ближайшем рассмотрении проводник оказался сильно взволнован.
– Ему совсем плохо, – тихо предупредил он, кивнув на спута.
Габриель подошел и встал на колени перед синим инопланетянином. Спут весь покрылся испариной. Синяя кожа его приобрела серо-голубой оттенок. Глаза бешено метались под опущенными веками.
– Как ты, дружище? – спросил Габриель тихо, беззвучно, одними губами.
Глазные яблоки прекратили свое вращение. Веки медленно поползли в стороны, открывая перед умирающим спутом маленький кусочек огромного мира.
– Уже почти, – тихо произнес 100 ГЦ. – Ты поймал Призрака?
– Я убил его.
– Напрасно.
– Молчи, тебе не стоит говорить сейчас, – Габриель почувствовал, как к горлу снова подбирается ком.
Спут сверкнул глазами.
– Именно сейчас и стоит. Потом поздно… – 100 ГЦ замолчал на секунду, продолжил с некоторым усилием: – Я тебя простил. За то, что ты не умеешь слушать. И за то, что не можешь определиться, какую воду тебе принести. И даже за то, что пропадаешь… тем более, что я сам сейчас пропаду… Но это не страшно. Даже интересно получить новую информацию… Столько предположений, что там потом. А я вот сейчас возьму и точно узнаю…
– Не говори глупостей. Тебя вылечат. Есть же здесь медицинский отсек. И не один. Я видел.
Голос предательски дрогнул, и Габриель замолчал.
– Не вылечат. Я только ждал… с тобой попрощаться… Теперь уже всё…
Сто градусов по Цельсию замолчал. Голова спута безвольно свалилась набок, глаза застыли с интересом, словно уже видел какой-то потусторонний мир. Священник молча провел ладонью по серо-синей физиономии, опуская веки.
В носу защипало. Спут расплылся, по щеке пробежала горячая дорожка. Габриель с удивлением понял, что плачет. Плачет впервые за много лет.
– Всё, – произнес он и встал.
Топор смотрел на священника с недоумением. Подобного проявления чувств он мог ждать от кого угодно, только не от представителя Церкви Света. Эти всегда были уравновешенны и непробиваемы.
– Он мне жизнь спас, – сказал зачем-то Габриель, промокая слезящиеся глаза. – А я ему в последнее время слова доброго не сказал ни разу, всё ворчал на него. Он зануда был страшный, раздражал, но…
Священник пожал плечами. Почему ему стало больно и тоскливо до волчьего воя, объяснить не смог бы даже себе. Чего уж пытаться втолковать проводнику. А может, всё это от усталости?
