Спента Кама вместе с сыновьями покинула Бомбей в конце января 1965 года. Никто из троих больше не вернулся в Индию. К концу года Спента стала леди Месволд. По настоянию Месволда Вайруса Каму поместили в санаторий, где ему был обеспечен прекрасный уход и уроки игры на флейте дважды в неделю, которые давал специально приглашенный флейтист индийского происхождения. Что же касается Ормуса, то он ушел в свою жизнь, подробный рассказ о которой еще впереди. Молодожены Спента и Месволод оказались предоставлены самим себе, как тому и положено быть. Новый муж Спенты был полон раскаяния за свою холодность по отношению к Дарию во всей этой истории с фальшивым дипломом. «Он был своего рода великаном, — говорил Месволд. — Но великаном, оказавшимся не в своем времени. Век гигантов прошел, а мы, смертные, не всегда отдаем должное тем немногим из них, кто еще остался. Но мы двое можем протянуть друг другу руку в эту зиму и вспоминать». Все это говорилось холодным днем посреди огромного цветника в обширном поместье, хозяйкой которого стала Спента: белый особняк в палладианском стиле на холме над змеящейся Темзой. Ветер колыхал белые занавески на стеклянных дверях, ведущих в оранжерею. Был здесь и изобилующий богами фонтан.
Этот особняк являлся Дарию Каме в его видениях.
Смерть больше, чем любовь, или сама — любовь. Искусство больше, чем любовь, или само — любовь. Любовь больше, чем смерть и искусство, или же нет. Вот предмет для размышлений. Вот тема.
От этой темы нас отвлекают утраты. Утрата тех, кого мы любим, Востока, надежды, нашего места в повествовании. Утрата больше, чем любовь, или сама любовь; больше, чем смерть, или сама смерть. Больше, чем искусство, — или нет. «Четвертая функция» Дария Камы дополнила троичную систему индо-европейской культуры (священная власть, физическая сила, плодородие) еще одной необходимой составляющей — концепцией экзистенциального аутсайдера: отколовшегося человека, разведенного супруга, исключенного из учебного заведения школьника, изгнанного из армии офицера, лица, не имеющего гражданства, лишенного корней бродяги, шагающего не в ногу, бунтаря, преступника, изгоя, преданного анафеме мыслителя, распятого революционера, пропащей души.
Я пишу сейчас о конце чего-то — не просто части моей жизни, а о конце связи со страной. Страной моего происхождения, как теперь говорят; родиной, как я привык называть ее с детства; Индией. Я пытаюсь попрощаться, еще раз попрощаться, через четверть века после того, как я физически покинул ее. Это прощание выглядит здесь, в самой гуще событий моего повествования, неуместно, но без него вторая половина моей жизни не была бы такой, какой она стала. Кроме того, нужно время, чтобы свыкнуться с правдой: что прошло, то прошло. Потому что я уехал не по своей воле. Меня выгнали, как собаку. Мне пришлось бежать, спасая свою шкуру.
В конце 1960-х — начале 70-х годов в разных частях Индии были зарегистрированы слабые землетрясения: ничего серьезного, обошлось без человеческих жертв и особого материального ущерба, но и этого хватило, чтобы нам спалось уже не так спокойно. Одно из них сотрясло Золотой Храм в Амритсаре, штат Пенджаб, в священном городе сикхов, другое поскрежетало зубами в маленьком южном городке Сриперумбудуре, третье напугало детей в Ассаме. И наконец, живописные воды высокогорного кашмирского озера Шишнаг, этого небесного ледяного зеркала, замутились и вспенились.
Геология как метафора. Не было недостатка во всевозможных риши, махагуру, даже в политических обозревателях и авторах газетных передовиц, готовых — прямо-таки жаждущих — связать эту дрожь земли с такими решающими событиями тех лет, как превращение миссис Ганди в грозного лидера — миссис Движение и Потрясение и ее победа над Пакистаном в великой войне 1965 года, которая продолжалась ровно двадцать два дня и велась одновременно на двух фронтах — в Кашмире и в Бангладеш. «Старый порядок треснул!» — кричали эти господа, а когда против миссис Ганди были выдвинуты обвинения в злоупотреблениях во время предвыборной кампании — «Мрачные подземные раскаты сотрясают администрацию Ганди».
