Оставив меня на парковой аллее, Брюховецкий ринулся через проезжую часть и нырнул в магазин.
Я закурил. Затягиваясь, надувал щеку, полоща зуб сигаретным дымом.
Вернулся он спустя минут пятнадцать, держа в руках бутылку водки, два пластиковых стаканчика и пол-литровый пакет томатного сока.
Я спросил:
— А хлеб?
— Не хватило. На червонец особо не разгуляешься. Помни об этом.
— Так как же хлеб? — не унимался я, пока он разливал.
— Да что ты заладил — хлеб, хлеб!.. Не хлебом единым жив человек! — Он протянул мне стаканчик: — Ведешь себя, как не знаю кто. Прям вынь ему тут да положь! Хлеба и зрелищ!
Мимо продефилировали две крашеные блондинки. Так, ничего особенного.
Саня проводил их тоскующим взглядом и провозгласил:
— За проходящих здесь дам!
Выпили мы, запили тепловатым соком…
— Ты в реинкарнацию веришь? — спросил вдруг Брюня.
— Это когда после смерти твоя душа переселяется во что-то другое?
— Нет, в кого-то. Во что-то — это полная ересь. Говорят, человек живет двенадцать жизней, а то и больше. Только он этого не помнит. Так, изредка, у кого-то всплывают какие-то куски в памяти, но он вкурить не может, что это за хрень. Или там… сон приснится, только с реальной жизнью ваще никак не связан.
— Ну и что?
— Да вот… — он чуть замялся. — Мне вчера показалось, что в прошлой жизни… Показалось, что в прошлой жизни я был Александром Матросовым.
— Кем?
— Александром Матросовым.
— Это который грудью бросился на дот?
— Не совсем. Он вроде как ползком его… это… обогнул…Взобрался на него и, схватившись за дуло пулемета, направил его вверх, а наши, значит, поднялись и поперли в атаку. Это потом уже стали писать, дескать, он грудью на пулемет бросился. Только это глупо и бесполезно. Его б в куски разорвало. Но звучит геройски, дескать, бросился на дот. Грудью прикрыл товарищей.
— Да, звучит эффектно. Наливай. Саша повторно наполнил стаканчики. — Так он что, выжил? — спросил я.
— Убили. Но самое опасное расстояние наши успели преодолеть без потерь.
— Стало быть, не зря парень погиб. — Не зря…
— Ну тогда, — говорю, — давай выпьем за бессмертный подвиг Александра Матросова. Или даже за тебя! Мало ли…
Зубная боль заметно отпускала…
" Делаем так, — сказал Саня. — Допиваем эту отраву и шуруем к Соболеву. Во-первых, у него самогона всегда хоть залейся, а во-вторых — гитара.
— А хлеб?
— Что?
— Хлеб! Опять твоя мамаша скажет, что я на тебя плоховлияю.
— Так я и говорю! Шуруем к Соболеву, киряем и одалживаем бабло на хлеб. Магазин же до девяти. У нас еще час времени.
— Ох, что-то мне это не нравится. Брюня осуждающе покачал головой.
— Знаешь, Леня, в чем твоя проблема? Все, что ты в жизни делаешь, — правильно! Но! Как-то без огонька, без удовольствия, без энти… энтузиазма!.. Так словно оно тебе в тягость… Вот возникла безумная идея — идти к Соболеву. Вместо того, чтобы воскликнуть в неописуемом восторге: «Супер! Мы идем к Соболеву, у него самогон, гитара и деньги!», — ты начинаешь ныть: «Ох, что-то мне это не нравится»… Бла-бла-бла, ню-ню-ню…
— Может, у меня предчувствие.
— Та ну! Даже если у тебя предчувствие чего-то плохого, ты должен в неописуемом восторге воскликнуть: «Санек! У меня плохое предчувствие! Давай скорее шуруем к Соболеву!»
— Я разве отказываюсь?
— Я не говорю, что ты отказываешься.
— А что ты говоришь?
— Я говорю, что ты ноешь.
— Ты тоже ноешь по поводу того, что я ною. Это вместо то го, чтобы в неописуемом восторге воскликнуть: «Супер, Леня, ты опять ноешь!»
— Ладно, — рассмеялся Брюня, — поедем! Туда и обратно! Хилый ветерок немного оживил у ног траву.
Однако после Соболева, точнее после Соболевского самогона под гитару, мы несколько ослабли. Брюня еще держался молодцом, а вот меня заметно покачивало.
К гастроному мы подошли без десяти девять, но он был уже закрыт.
— Что за беспредел! — возмущался Саня. — Еще десять минут, вашу мать!
Он разошелся, кричал, стучался… Безрезультатно. Разве что к стеклянной двери дважды подходила дородная женщина и грозила нам кулаком.
— Безобразие! — сказал Брюня и задумался. — Слушай, Леня… А давай им витрину разобьем.
— Зачем?
— А зачем они закрываются на десять минут раньше? С несправедливостью следует бороться! Даже в мелочах!
— Согласен, только… при чем тут витрина?
— А мы при чем?
— В каком смысле?
— В прямом!
— Подожди, я потерял нить разговора.
— Меньше слов, — решил Брюня, — больше дел.
— Ну, хорошо.
Мы порыскали вокруг, нашли по убедительному булыжнику…
— Всякую несправедливость небходимо либо искоренять, либо — раз уже поздно — наказывать за нее.
— Кого же мы накажем в данном случае?
— Никого! Но! Мы дадим понять, с нами так поступатьнельзя, мы не потерпим. Витрина — ерундень! С одной стороны! Но с другой, витрина — это мельница!
— Чего?
— Витрина — это мельница, в которой… этот… как его? Дон Кихот! Витрина — это мельница, в которой Дон Кихот видел дракона.
— Саня, ты бухой.
— Не думаю. Ты готов?
— Да!
— Итак, кидаем и бежим, — предупредил Брюня.
— Я кивнул.
Сердце слегка забеспокоилось. Я ощутил знакомое чувство тревожной радости, или, если хотите, радостной тревоги.
