Тут вперед выступает Федор, держа в руке длинное и острое оружие, называемое фленшерным мечом, и, улучив удобный миг, ловко выкраивает большое углубление в нижней части раскачивающейся туши. В это углубление вставляют гак второго блока и подцепляют им слой сала. После этого фехтовальщик-гарпунер дает знак всем отойти в сторону, делает еще один мастерский выпад и несколькими сильными косыми ударами разрубает жировой слой на две части; так что теперь короткая нижняя часть еще не отделена, но длинный верхний кусок, так называемая "попона", уже свободно болтается на гаке, готовый к спуску. Матросы у носовой лебедки снова начинают тянуть, а первая полоса уходит прямо вниз и режется на тонкие пласты.
Один матрос багром подцепляет кусок сала и старается удержать его в одном положении, покуда судно раскачивается и кренится из стороны в сторону. А тем временем другой матрос, стоя прямо на этом куске сала и отвесно держа лопату, разрубает его у себя под ногами на узкие полосы. Лопата наточена так остро, как только может точить оселок; работают матросы босиком; сало, на котором стоит
человек с лопатой, в любой момент может выскользнуть у него из-под ног. Так нужно ли удивляться, если иной раз он отхватит палец на ноге - себе или своему помощнику? Плоды их труда огромными вилами на длинных шестах забрасываются в кипучие котлы.
С полудня повсюду начал раздаваться стук - это били десятки молотков, потому что каждый матрос теперь превратился в бочара. Масло, еще теплое, разливалось по бочкам которые, одна за другой устанавливаются днищем к днищу. Наконец последнее масло остужено и последняя бочка ушла в трюм, чтобы обрести покой среди волн морских.
Дело сделано, крышки люков водворяются на место. Но команда не отдыхает. Грязнули китобои, насквозь пропитанные салом, наводят чистоту. Все вокруг покрыто смесью крови, жира, копоти и сажи. Но проходит день и все уже отмыто до бела и протравлено очень крепким щелоком, приготовляемом из золы. Потому-то на китобойце палуб никогда не бывает такой чистой, как после "масляного дела". В отчищеных котлах нагревают воду. Люди тоже отмываются; переодеваются с ног до головы во все свежее и наконец выходят на белоснежную палубу, сверкая чистотой, как после предпасхальной уборки.
Но там, в вышине, на топах всех трех мачт, стоят трое дозорных и пристально высматривают вдали китов, которые, если их поймают, опять превратят белую палубу в предверие ада.
Случилось это уже через неделю.
2 мая прямо по носу милях в пяти от нас, образуя широкий полукруг, охватывающий полгоризонта, непрерывной цепью играли и искрились в полуденном воздухе сотни двойных фонтанов.
Расправив все паруса, "Царица" устремилась вперед с попутным ветром, а гарпунщики потрясали своим оружием и громко кричали, стоя в еще не спущенных вельботах.
Мы постепенно настигали стадо, но тут ветер спал и Сторп отдал приказ спускать вельботы. В этот раз я шел гребцом на вельботе Горякова. Его загребной сильно обжегся маслом и еще не мог грести в полную силу.
Сбросив одежду, в одних нижних рубашках, мы что было сил навалились на весла и после часа отчаянной гонки приблизились к пасущемуся стаду.
Вельботы, как полагается в подобных случаях, сразу же разделились, и каждый, выбрав себе одного какого-нибудь кита на краю стада, устремился к нему. Не прошло и трех минут, как мы приблизились к своему киту.
"Костя! Влепи ему!" - скомандовал штурман.
Тот вскочил и с обычным своим визгом метнул гарпун.
"Табань!".
Мы заработали веслами, и в то же мгновение что-то горячее со свистом заскользило по моим запястьям. Это был линь. Что было дальше я помнил смутно и фрагментарно. Погоня за китом. Долгое его добивание. Ясно запечатлелось в памяти последний момент, когда кит выпустил черный фонтан, рванулся со страшной силой, извергнул
поглощенную прежде пищу и, перевернувшись на спину, трупом закачался на волнах.
Потом была долгая его буксировка, также не оставшаяся в памяти из-за невероятной усталости.
Мне было 16 лет и это был мой первый кит.
Тогда мы взяли всего 4 кита и следующие три дня занимались разделкой.
В подтверждение народной мудрости, что везет дуракам и пьяницам, мы уже в начале мая стали поливать бочки*(9)
За следующие две недели мы добыли еще 6 китов, загрузили весь трюм и даже на палубе выставили полсотни бочек, опасаясь каждый миг, что под их тяжестью рассядутся старые бимсы.
Уже в середине июля мы смогли отправиться за новой добычей и опять вернулись бы с полными трюмами. Но бедная Гнилушка начала набирать воду с такой быстротой, что помпы сначал работали по 2, потом по 3 и по 4 часа в день, выматывая команду. Не расчитывая утопить нас сразу, Гнилушка могла уморить нас работой на помпе. Когда за одну вахту мы ломались на помпе целый час, даже до Сторпа дошло, что судно разваливается.
