Земля Забытых Имен полностью

А иногда он видел во снах башню над морем огня, и легкие раздирал угар, и рябило в глазах от клочьев пепла… а девушка, стоящая у окна, тоже поворачивалась к нему и молча молила о чем-то…

И в этих снах, самых туманных и неразборчивых, происходило иногда что-то новое — к сожалению, столь же непонятное.

Башня Скорби — он не сразу узнал ее, ибо она стояла не на руинах инее роскошном Хрустальном городе во дни величия, а посреди темной пустыни, под багровым небом, затянутым рваными тучами.

Нехлад никогда не видел пустыни. Слышал о них, но, пожалуй, не представлял. Однако теперь сразу и без сомнений уверовал, что это место страшнее великих и кровожадных пустынь, о которых повествуют харажские путешественники.

Дул ветер, шелестел песок, просеиваясь сквозь острые камни, и тучи пыли вздымались, заплетаясь смерчами. Трепетали сухие ветви редких полумертвых кустарников. Верхнее окно в башне светилось, и хрупкая фигурка царевны чернела в нем. А вокруг башни бродили отвратного, невозможного вида чудовища.

Нехлад спрашивал царевну:

— Чего ты хочешь от меня? Зачем снишься?

Но ни разу не услышал даже звука в ответ.

Потом сон уносил его вниз, и там взору его открывались залы, где в красном свете чадящих факелов стояли, сидели, лежали не десятки даже, а сотни тел, густо, плотно, навалившись друг на друга, вжавшись в стены… Закутанные в тоги или одетые в туники мужчины и женщины. Тела! Они не были мертвы, но и назвать их живыми язык не поворачивался. Пустые глаза смотрели сквозь Нехлада, руки были теплыми, но не отзывались на прикосновения. Так было в каждой комнате, в каждом переходе…

Кто эти люди? Почему пустыня и чудовища? Или он видит сон — не вещий, а просто навеянный пережитым?

Или все это не более чем бред воспаленного воображения, измученного поисками несуществующего ответа?

И тем не менее, просыпаясь, Нехлад все чаще думал, что как раз сны о Данаиле важнее всего. В них видел он то, о чем нигде не мог бы узнать наяву. Их настойчивость была похожа на далекий призрачный зов.

Меж тем события весны начинали стираться из памяти людей. На полях и в селениях кипела работа. Поток бежавших из Крепи иссяк, и некому уже было будоражить умы невнятными рассказами о той страшной ночи и о том, что «все как-то разладилось». Прежние рассказчики уже наговорились вдосталь.

Нет, все люди помнили, конечно, но ведь страда — не время для долгих бесед.

Подошел к концу первый летний месяц, когда из Крепи вернулся Вепрь. Он сделался грустен, а не угрюм, как бывало раньше, в иные минуты казался неповоротливым, а на голове его прибавилось столько седины, что Нехлад, впервые увидав, вздрогнул.

Новости Вепрь привез неутешительные.

— Стабучане в Крепь зачастили. Все из-за ливейской войны: очень уж круто там дела завернулись. Коренные ливейцы стеклись под знамена Белгаста, все свои вековые обиды древлетам припомнили. Царь Сардуф объявил Белгаста врагом державы, и каждое княжество поспешило укрепить своими бойцами дружину Мадуфа — врага его изначального. Белгастур уже захвачен и разорен подчистую. С войском Белгаста отступают тысячи беженцев. Мятежный князь переправился через Верею и теперь движется по безлюдью на север, в сторону Крепи. Говорят, посланник от него уже побывал при дворе Брячислава. Никто не знает, чем все обернется, только чую я, мы в стороне не останемся. Вот я, собственно, и приехал — соберу дружину, подготовлю… ко всяким возможным неожиданностям.

Зовишу эти известия взволновали, а вот Нехлад принял их с удивительным равнодушием. Когда они остались наедине, Ярослав потребовал ответа:

— Что с тобой нынче?

И Яромир, собравшись с духом, открыл ему свое решение.

Брат был потрясен.