— Наверное, он привык думать о тебе как о летописце, — сказал Яромир. — И ведь наверняка князь советовался с волхвами.
— Конечно! Да только волхвы знают не все. Как, впрочем, и я, но есть знания, до которых волхвы добираются позже, а любопытные умы, вроде наших, раньше!
— Ты знаешь эту упырицу? — нетерпеливо спросил Нехлад.
— Боги миловали, лично не встречался, — улыбнулся старик. — То, как ты описал ее, заставляет вспомнить так называемую Прародительницу упырей: ей тоже были свойственны власть над мертвой плотью и снами. Не вполне ясно, что ее связывает с навайями, но если навайи сродни ожившим истуканам, то власть над ними приписывается совсем другим демонам. Столь же непонятна ее власть над покойниками, умершими давно и похороненными согласно обрядам своей веры. Если бы при жизни они посвятили себя ей…
— Скорее всего, они это сделали, — сказал Нехлад.
— Что ж, если ты не ошибаешься, то хотя бы по возрасту демоница из Ашета похожа на Прародительницу упырей. Однако та была повержена еще в эпоху великих свершений, о чем повествуют источники самых разных народов. А значит, остаются только две возможности… И я, честно говоря, не знаю, какую назвать более скверной. Либо упырица на самом деле — плод магии, творение некоего чародея, сумевшего объединить признаки различных демонов, хотя не представляю, какой силой он должен был обладать. Либо она связана с первозданными силами и, коротко говоря, могла бы оказаться матерью пресловутой Прародительницы… Обе возможности, как я уже сказал, предельно скверные, но, во всяком случае, подсказывают, в каких книгах следует искать ответ.
Видя, что Ростиша увлекся, Нехлад поспешил задать еще один волновавший его вопрос:
— Скажи, нет ли в твоем Хранилище книг на неизвестных языках?
Ростиша помедлил с ответом.
— Кое-что есть… А почему это тебя интересует?
— В Хрустальном городе мне встретилась одна надпись… я хочу посмотреть, не узнаю ли начертание букв.
— Хотел бы я сам взглянуть на эту надпись.
Нехлад достал из сумы бронзового сокола и протянул Старшему Хранителю. Брови того изогнулись.
— Удивительная вещь! Никогда не видел, да что там — не слышал, чтобы кто-то так искусно… Что это, копоть? — спросил он, заметив пятно на пальце. — Ты пользуешься этим светильником?
— Да, пользовался несколько раз.
— Вот уж это я бы тебе посоветовал делать в последнюю очередь! — воскликнул старик. — А что, если на нем лежат какие-то чары?
— В таком случае я вряд ли нашел бы его там, где нашел, — возразил Нехлад и поведал о башне, благоразумно умолчав о том, что, впервые заправляя светильник маслом, страстно надеялся, что неведомые силы приоткроют для него завесу тайны.
— Я бы на твоем месте не был так самоуверен, — проворчал Ростиша и вернулся к надписи. — Удивительно напоминает нашу письменность! Ты знаешь, я ведь определенно где-то… Вот что, пойдем-ка наверх.
Они поднялись в Третий чертог, куда в бытность учеником Нехлад попадал далеко не всегда.
Свет вливался в три небольших окна, забранных дорогим прозрачным стеклом. По глиняным трубам, проложенным в стенах, подавался сухой подогретый воздух. Пахло всем подряд. В основном, конечно, пылью, но не душной, какая бывает от рухляди, а терпко-вкусной пылью времен.
Пахло берестяными подшивками и навощенными дощечками, бумажными страницами и пергаментными свитками, медными застежками обтянутых кожей деревянных переплетов и железными замками дубовых сундуков. А еще краской и чернилами: избранные Хранители использовали Третий чертог для переписи, потому на столах имелись письменные приборы.
Старший Хранитель подошел к одному из сундуков и загремел ключами.
Нехлад провел пальцем по полустертой надписи. Сколько раз он рассматривал ее, пытаясь в завитках письмен отыскать хоть какой-то намек!
Надпись на левом крыле выглядела так:
А на правом крыле было начертано:
— Ага! — воскликнул Ростиша, перебрав несколько затертых списков.[33] — Так и есть, я уже видел эту азбуку! Начертание букв несколько изменено, очевидно, здесь у нас более поздняя скоропись… но знаки те самые, нет сомнений!
Он выложил на стол подшивку бумажных листов. У Нехлада перехватило дыхание. Точно!
— Чья это письменность?
— К сожалению, никто не сможет ответить на твой вопрос, — остудил его Хранитель. — Этот язык называют синтанским — по упоминающемуся в записях народу. Но о самих синтанах не известно ничего. Здесь собраны списки с древних пергаментов, найденных немарцами. В них говорится о строительстве некоего города и воздается хвала основателю правящей династии. Самые ранние переводы были сделаны, как видишь, на языке додревлетской Ливеи. Есть немарский перевод, но он — видно даже на беглый взгляд — очень далек от первоисточника. А вот два харажских наречия, одно мне известно… Хм, «…великий воин и мудрец, перед которым склонялись…» наверное, «народы»? Здесь сказано «таххей» — «злые племена». А на ливейском говорится «демоны»! «…Творец нашего…» так, а здесь что говорится о творце? «Творец земли»?..
Речь Ростиши потеряла всякую связность, и Яромир оставил его.
