Нехлад поднял глаза на волхва и вернул ему бересту.
— Кто это пишет?
— Обрядник в одном из отдаленных нарожских поселений. И поверь, он не единственный, кто в последние годы задается вопросом, что случилось с нашей верой. Или с нами. Под этим письмом могло бы стоять и другое имя.
— Какой же ответ я могу извлечь из его письма?
— Наверное, никакого. Тот, кто его написал, не нашел ответов, он только ищет нужные вопросы.
— Зачем же ты дал мне письмо?
— Ты спросил о демонах. И я захотел показать тебе, что ты не одинок в своих сомнениях. На первый взгляд все так просто, — невесело усмехнулся волхв. — Какие заботы могут терзать людей, живущих по старинке? Погода, урожай, благосклонность лесных духов. Внимание душ предков. Как просты добродетель и порок у наших прадедов — или сейчас у северо-восточных славиров! Или у лихов, о которых ты говоришь с такой любовью. Как просты правила жизни… У нас не то. Новая жизнь, которую избрали себе нарожские славиры, предъявляет совсем другие требования. В наших городах можно не нарушить ни одного правила — и все равно быть подлецом, достаточно только вовремя закрыть глаза, промолчать, отвернуться. И многие уже задаются вопросом: откуда взялось в людях
Нехлад сказал:
— Или, может, эти демоны жили на земле всегда, поражая то один народ, то другой? Просто мы никогда с ними не встречались — доселе…
Волхв, тучный человек с усталым лицом, служивший во Всебожественном храме Верхотура одним из помощников верховного обрядника, пристально посмотрел ему в глаза и проговорил:
— Да, может быть. Но не означает ли это, что существуют и боги, с которыми мы еще не встречались? — Он помедлил, словно обдумывал собственные слова, и вздохнул: — Это было бы ужасно…
Яромир не стал продолжать разговор. Поблагодарив собеседника, он вышел из храма.
В кошеле на поясе, сплетенном Незабудкой, лежал бронзовый светильник древнего городища с двумя наконец-то законченными хрустальными глазками.
Некоторая опаска, с которой он думал о предстоящем опыте, сменилась нетерпением, и, доехав до боярского дома, Нехлад почти вбежал в свои покои, еле дождался, пока слуга зажжет лучину и закрепит ее на поставце. Только потом он поставил светильник на стол. Чуть нетвердой рукой заправил его маслом и запалил от лучины, которую тут же задул. Огонек подрожал, потом разгорелся ровно.
Нехлад сел, положив руки на столешницу, и уставился в хрустальные глаза сокола. Свет, преломляясь в них, переливался двумя крошечными причудливыми радугами. Это было красиво, но ничего особенного не произошло.
Он, собственно, не представлял себе, чего ожидать. Не того же, в самом деле, что бронзовый сокол оживет и ответит на его вопросы? Но сладковатое предчувствие никуда не девалось, заставляя сердце биться учащенно.
Яромир вздохнул, не отрывая взгляда от хрустальных очей. Его вздох поколебал огонек светильника, и радуги заиграли, как цветные ленты в косах лихой плясуньи. Молодой боярин замер. Что за чудо! Переливы эти были так прекрасны, что, наверное, одно зрелище их стоило того, чтобы потратить время на поход к резчику…
Хотя голос разочарования уже звучал в его груди, Нехлад странным образом успокоился. Розблески лучей всех цветов и оттенков заполняли пространство вокруг, и вот уже не стало ничего, ушло так и не заявившее о себе разочарование, ушли предчувствия и надежды.
Нехлад уже не ощущал своего тела, он словно бы тоже ушел от самого себя — так захватила его красота двух радуг, такая простая и такая невозможная, не сравнимая ни с чем, разве что с воспоминаниями о Незабудке…
При первой же ясной мысли о ней цветной хоровод сплелся в образ девушки. Нехлад увидел ее, словно воочию, играющей на гуслях в саду. И показалось ему, что его Незабудка глубоко несчастна.
Где-то в неизмеримой дали сжалось сердце Нехлада. Однако взор остался незамутненным — точно разделилось его существо, и та половина, что витала в вихре красок, сохраняла хладнокровие, другая же терзалась и стремилась к Незабудке…
