Ротозей! Господин Бривинь так рассердился, что зубы стучали. Без дела шатаются по дорогам… Но не только поэтому нарастал гнев, примешивалось еще что-то. Ведь и сам он сегодня не очень-то занят делом. Что погнало его из дома? Весь день, как дурной, мыкался. Какой-то учителишка, несчастный курземец, сын батрака из имения, посмел издеваться над ним… даже не предложил папиросы. В буфете первого класса чувствовал себя униженным, словно воровски пробрался в запретное место, где его с трудом терпели и могли вышвырнуть. Сейчас все это поднималось изнутри и душило. Даже жарко стало в тяжелой шубе. Нет, не жарко. Въезжая на Викульскую гору, он чувствовал, как глубоко-глубоко в нем дрожит что-то мелкой, едва ощутимой дрожью, но непрерывной и щемящей…
Теперь он, должно быть, уже на горе: по правую сторону от дороги чернело что-то — очевидно, кузница Викулей. Нет, над кленами Межавилков ничего не видно, даже самих кленов. Темно, непроглядно вокруг… Ванагу как будто легче стало, он глубоко вздохнул. Но ведь еще рано — должно быть, нет и девяти… И холодно, — хотелось где-нибудь погреться и скоротать время…
Казалось, у самой дороги забыли фонарь — маленькое красное пламя горело, как волчий глаз. В действительности же огонь мерцал шагах в двадцати от Викульской усадебной дороги. Стало быть, сегодня Лиепинь допоздна работает. Так и есть — собирается домой, с грохотом двинул по двери кузницы железным засовом и запер звенящий замок. Совсем неожиданно Бривинь свернул к кузнице, соскочил с телеги, привязал вожжи к столбу.
— Куда лезешь ночью, окаянный! — крикнул Лиепинь резким металлическим голосом. Но, подняв фонарь, увидел, что это хозяин Бривиней, и смутился. — Не сердитесь, я думал, какой-нибудь пьяный палеец, у них каждый день ломаются втулки.
Бривинь громко засмеялся, как шаловливый мальчишка над хорошо придуманной затеей.
— Нет, мои втулки целы, хочу поговорить о новых заказах, пойдем в дом.
Лиепинь шел неторопливо, закоптевший фонарь, поднимаясь и опускаясь, плыл, как по волнам. Походка у кузнеца степенная, медленная, левая нога искривлена в колене, и при каждом шаге он загребал ею, описывая полукруг. На этот раз он вел гостя в дом неохотно. Лиепиниете считали самой неряшливой хозяйкой в волости, поэтому Лиепинь чужих почти никогда не впускал в свое жилище. Теперь к нему шел сам господин Бривинь; кузнец, шагая, выискивал предлоги, как бы отговорить Ванага от посещения.
Но так ничего и не придумал. У самых дверей изловчился и протиснулся вперед. Два известных своей злостью викульских пса, как черти, наскочили на Бривиня, он с трудом спасся от них, вбежав в сени. Там было темно, пахло щами и прокисшим пойлом. Пришло на ум, как глупо и унизительно, может быть даже подозрительно, что он, словно нищий, на ощупь, пробирается в чужую кухню, оступаясь в глубоких выбоинах на глиняном полу и чуть не падая. Но было уже поздно, возвращаться нельзя.
Хорошо, что он знал, где находится комната кузнеца, а то пришлось бы проситься, чтобы впустили. Оттуда навстречу хлынул такой дух, что дыханье сперло. Особенно не терпел Ванаг запаха пеленок. Толстая Лиепиниете уже успела убрать со стола посуду и углом передника торопливо вытирала лужи. Ванаг лихо поставил на стол свои полштофа, словно заранее договорился с кузнецом о выпивке. Молодой Лиепинь, высокий и костлявый как отец, стоял у стены и, ковыряя пальцем в зубах, мрачно предупреждал отца:
— Смотри, напьешься, завтра опять будешь жаловаться на голову.
И вышел из комнаты — должно быть, в Викулях вся молодежь до самого рождества ночевала на чердаках. Бривинь не нашелся что ответить на слова молодого Лиепиня и только рассмеялся, — громко, деланно и глупо. Вероятно, они сочли его подвыпившим, пожалуй, так оно и лучше.
Комната у кузнеца низенькая и широкая, словно пещера. В глубине Лиепиниете укладывала спать детей, — не разглядишь, кровати там у них или нары. Ванаг пробовал сосчитать, сколько детишек, до пяти дошел, а дальше сбился. В комнате бедно и неуютно, как в богадельне, хотя Лиепинь не слыл пьяницей и работал вдвоем с сыном, работы им хватало. Но бывают на свете такие неудачники, которых всю жизнь не покидает бедность, и они не могут от нее избавиться, как от собственной тени.
Сбросив кожаный передник и деревянные башмаки, Лиепинь кое-как умылся в ушате с водой. Бривинь рассказал о своем деле — надо же придумать какое-то оправдание для такого необычайного посещения. Кузнец только плечами пожал. Смастерить новую льномялку — сущие пустяки. Для большого колеса нужны четыре накладки с винтами, потом — два катка и два обруча, на концах катка — втулки и петли, чтобы на пружинах легко поднимался; вот и все. Работы не больше чем на три дня…