Лиепиниете улеглась, не раздеваясь, отвернувшись к стене — было заметно, что сердится на непрошенного гостя. Морщины на лице Лиепиня все еще полны копоти, лоб словно разрисован черными полосами. Бородка коротенькая, концы волос закурчавились, опаленные у горна. Рот всегда полуоткрытый, с желтыми зубами, — но улыбаться кузнецу и не думалось; вообще он не был таким добродушным, каким казался.
Водку пили из глиняных кружек и заедали черным хлебом с солью. Когда налили по третьей, кузнец разговорился. Да, на три дня работы, больше не будет, только господину Бривиню это сделает, никому другому. Сейчас много заказов для имения, привезли четыре воза железа. Он сам побывал в Зоммерфельде и осмотрел, что там нужно. Для большого хлева — оковать четыре двери, для маленького — две. Для сарая — тоже четыре, по две с каждого конца, чтобы молотилку можно было вывозить, не разворачиваясь. Сорок пар дверных петель с крючками, решетки на окна в хлев и в клети. Петли с крючками на вальки к двенадцати большим немецким плугам, зубья для шестнадцати борон… Тут есть смысл поработать, можно кое-что зашибить. Уголь из имения дают с подвозом. Ему и сыну хватит работы до весны. Должны были оковать трое саней, да пришлось отказаться — пусть ищут другого мастера. Конечно, подковать одному, другому лошадь — это еще куда ни шло — на большаке живем, некрасиво отказываться. Господину Бривиню — это особая статья. А вообще пусть ищут среди айзлакстцев и палейцев, там кузнец тоже найдется…
Лиепинь от хозяйства в имении был в восторге. Каменистая низина вдоль Диваи начисто очищена от камня и выровнена, как стол, на будущий год траву можно косить машиной. Около Диваи вырыт пруд глубиной в семь футов — скот поить и лошадей купать — плотина сделана бетонная, чтобы пруд не пересыхал в сухое лето. Управляющий имением Рексон знает свое дело. Тысячу пятьсот пурвиет пахотной земли хочет освоить. Из Яунранданов и Баложей, да и другим арендаторам вдоль Лемешгале весной придется убираться: если захотят снять участки, могут отправляться на Кундравские вырубки, Зиверс сдает их на двадцать лет. Ранданские лесорубы и Вейбаны — тоже могут идти на покой. Вся эта площадь отходит к Зоммерфельду. Двадцать батраков и батрачек, десять женатых батраков. Восемьдесят дойных коров голландской породы, черных с белыми пятнами, каждый день дают сорок бидонов молока — есть что возить в Ригу, две специальных телеги придется заказывать. Это — в Зоммерфельде. А в салакском поместье еще больший размах: два старших батрака, семьдесят пять пурвиет одного клевера, десять — кормовой свеклы…
Обо всем этом Бривинь знал и раньше, а подробности его не особенно интересовали. Он уже не смеялся, весь ушел в себя, морщина на лбу обозначилась еще глубже. Иногда он настороженно поглядывал в окно, выходившее в сторону Заренов, кузнец тоже взглянул, но ничего там не мог рассмотреть.
— Большие дела творит Зиверс, — продолжал Лиепинь. — На будущую зиму вырубит также Грулланский и Ликшанский лиственные леса — лучшие дивайские строевые леса. На порубках вырастит новый. Поля хуторов Залиты и Эглиты уже с этой осени засажены соснами и дубами, тридцать подростков работали там шесть недель. У калнамуйжского батрацкого дома паровое поле перепахали вместе с кустами — привезли восьмиконный плуг, воротили кустарник ростом с человека, — посадят там ивы, прутья будут резать, снимать кору, чтобы плести корзинки и колясочки для господских детей. Внизу у самого имения разбивают новый сад и участки под саженцы. Двадцать пурвиет под яблони и груши; тысяча различных пород деревьев и кустов, будут их продавать для садов, для украшения имений и усадеб, для обсаживания могил…
Вдруг во дворе кто-то вскрикнул, на хозяйской половине застучали двери, где-то далеко за домом залаяли собаки. Только теперь Ванаг спохватился, что с недоумением наблюдал, как в глубине комнаты спина Лиепиниете постепенно выплывала из тьмы и уже можно было разглядеть кровать с набросанными на нее тряпками. Лиепинь вскочил со скамейки и, спотыкаясь, загребая кривой ногой, выбежал вон. Бривинь остался на месте, даже не шелохнулся, весь он словно онемел, лицо стало желто-серым.
Кузнец проковылял через кухню, сунул голову в полуоткрытую дверь и закричал:
— Господин Бривинь! Господин Бривинь! Ваша усадьба горит!
— Мой хлев… — застонал Ванаг и схватился за голову.
Но долго так не просидел. Когда Лиепиниете выбралась из кровати, он силой заставил себя встать, — поднимаясь, опрокинул стол, — хотел бежать, но ноги не шли, подкашивались. На дворе было светло, как днем, от хлева Викулей падала черная тень, а дальше расплывалось красное зарево, черные клубы дыма и копоти, извиваясь, поднимались высоко к небу.
Жильцы Викулей бежали вниз, за реку, на горе выли две собаки. Ванаг, видео, вспомнил, что у кузницы стоит его лошадь и пора ехать домой. Она тревожно заржала ему навстречу, била копытами землю, потом вдруг звонко отозвалась той, которая заржала там, далеко за Диваей.