Ночь была ясная и прохладная. С востока на северо-восток уже занималась зеленоватая полоса. Возле клети кто-то, выйдя по своей надобности, гудел, как шершень, — не то пробовал петь, не то бранился. В стойле слабо заржал жеребец Иоргиса Леяссмелтена. На Спилве нехотя отозвалась одна из кобыл, тоскуя по дому; слышно было, как там бранился Галынь.
Хозяйка Бривиней и соседка сели под кустом сирени. В предрассветный час летней ночи цветы выступали неясными бледными пятнами. Сладко пахла резеда, душно и густо левкои, а от божьего деревца и зарослей дикой рябины, рядом с кустом сирени, доносился резкий и горький запах.
Хозяйка Заренов не отличалась словоохотливостью. Лизбете было о чем поговорить, но от избытка мыслей она долго не могла найти слов. Для начала она тяжко вздохнула.
— Чем тебе плохо живется, милая, — сказала она, не скрывая зависти, что только льстило гостье. — Чем плохо живется! Ваш Карл водки и в рот не берет.
Зарениете подумала, прежде чем ответить. Голос у нее такой же томный, как и глаза.
— Теперь-то нет, да разве знаешь, что дальше будет. Иной добрый парень не пьет, а как женится — и пошло…
— А разве не случается и так, что смолоду — отъявленный пьяница, а женится — и бросит пить и живет как порядочный. Какая еще жена попадется.
Зарениете и на этот раз ответила не сразу.
— Это не от людей, а от бога.
Когда Зарениете вспоминала, что она жена церковного старосты, всегда начинала говорить библейским языком, хотя это вовсе не шло ни к ее глазам, ни к ее голосу.
В калитку нерешительно проскользнула Лиена и села на скамейку, рядом с Зарениете. Но та даже головы не повернула, сделала вид, что не замечает ее. С появлением Лиены разговор у хозяек уже не клеился. Бривиниете терпела, терпела, а потом сказала сладким голоском:
— Пойди, дочка, поставь еще миски две студня: к утру, после пива, опять захотят есть.
Лиена вскочила. Мать Карла так и не произнесла при ней ни единого слова, ни единого! Дурное предчувствие тяжелой рукой сдавило девушке сердце.
У калитки она встретила трех «штудентов». Обнявшись и поддерживая друг друга, они качались из стороны в сторону. Окружили ее и попытались схватить, Свикл что-то бормотал о барышне, клети и отдыхе. Лиена крепко ударила его кулаком в грудь, сильной рукой толкнула в рожу хозяйского Ешку; Блумберг, в поисках равновесия, отшатнулся и тем спасся от удара. Лиена вырвалась и побежала в кухню за студнем.
Кое-кто уже собирался домой. Герда Лидак оттащила своего старика к дверям и стыдила, как только умела. Не собирается ли он тут сидеть до рассвета за бутылкой ликера, как эти важные гости? Или он хочет, чтобы Лизбете всерьез взялась за метлу?.. Лиелспура и Инга встали и быстро пошли к дверям, еще больше обидевшись, что Бривинь и Бривиниете вовсе не замечают, как они уже с полчаса собираются уходить, и не подошли отговорить или попрощаться. Викуль с Фрицем тихонько и незаметно исчезли. Так же втихомолку собрались оба Озолиня. Мартыню Ансону, наконец, удалось присесть в хозяйской комнате и даже рядом с самим сунтужским барином. Не выпуская камышового мундштука из пальцев, тележный мастер старался говорить как можно возвышеннее, но язык заплетался и не слушался его.
— Мне думается, — сказал он и поднял выше поникшую голову. — Мне думается, что фон Зиверс больше не будет сеять лен. Целое поле хочет засадить тыквами.
Сунтужский барин расчесал растопыренными пальцами седеющую бороду.
— Два поля! В Германии тыквенную похлебку едят и утром и вечером, а когда рассердятся, то и в обед.
За большим столом говорил Ансис Вецкалач, выгнув руку и расставив пальцы, и мать слушала его, словно святое евангелие, а Межавилк, для которого и говорил Ансис, с сомнением покачивал головой.
— Нет, немецкий язык там не нужен, — веско утверждал Ансис. — В Америке говорят только по-русски.
— Разве там живут русские? — удивился Межавилк.
— Нет, там живут американцы, но такие, которые говорят по-русски. И наши дорогой учат русский язык на корабле. Корабль идет туда два года и пять дней, и когда они сходят на берег, то говорят, как по книге читают.
Старик Яункалач так согнулся, что подбородок его упирался в стол. А старуха, наливая из кувшина, уговаривала:
— Пей, отец, пей, для того и поставили, не для красоты. Дома, когда варят пиво, тебе как собачонке полштофа нальют, а больше и не получишь.
— На троицу полный штоф налили, — пробурчал старик. Его и трезвого-то трудно понять, а теперь только старуха могла разобрать, что он бормочет.
Вецкалач непременно хотел доказать, что он ничуть не глупее своего Ансиса, и, нахмурившись, протянул палец ко лбу Брамана.
— Видал ты когда-нибудь лысую девку? Скажи, почему только у мужчин вылезают волосы?
Браман мрачно сплюнул под ноги.
— Потому, что бабы шапок не носят, а повязываются платками, у них волосы и не преют, — дурак ты этакий!
