Твое письмо пришло сегодня с утренней почтой, и я спешу ответить. Мне очень жаль, что мама столько наговорила тебе и так истолковала то, что наблюдала у нас в доме. Я вижу, что она все поняла не так и ввела в заблуждение тебя. Я куда крепче, чем ей кажется. Мама всегда относилась скептически к тому, что у меня есть сила воли, — наверное, я давала ей для этого достаточно оснований — но ты-то знаешь, что она во мне прочно заложена (я имею в виду способность применяться к обстоятельствам); ну, и поскольку ты обещал мне, что хорошие времена не за горами, то я решила пока переждать, а там уж насладиться жизнью. Времена — то есть мое время-препровождение — уже значительно улучшились: доктор считает, что я понесла не такой уж большой урон и что шансы мои вполне благоприятны — надо только восстановить силы и кое-что починить.
Поэтому я много читаю и выполняю домашнюю работу полегче, а на этой неделе, когда выдались подряд три хороших дня, ходила на работу к Робу и сидела на уроках английского в классе мистера Мейфилда. Он рассказывал мне и двадцати восьми негритянским студентам нечто такое, чего я, во всяком случае, никогда раньше не слыхала (темнокожим это, по-видимому, не в новинку, по крайней мере, они не дрогнули) — а именно: богу угодно, чтобы мы воспринимали жизнь как комедию. Ему — богу то есть — она кажется забавной, поскольку он знает, чем дело кончится, сам все придумал и уверен, что и нам представление это понравится, когда мы досмотрим его до конца (конец, правда, мы увидим еще нескоро, но это дело маленькое). Мистер Мейфилд засадил их за Мильтона! — «Потерянный рай», и сидят они у него, как эбонитовые ангелы (всем им за двадцать, некоторые уже отцы семейства), и слушают то, что он им рассказывает. Божий промысел, человечьи проказы… ну что из всего этого они могут понять?! Однако… не видно ни одной улыбки, как я уже сказала. Иду домой и размышляю. Не берусь утверждать, но, возможно, они, как и я, постоянно узнают что-то новое и в классе, и вне его.
Папа, с Робом все в порядке. Успокойся на его счет, пожалуйста. Ведь, если на то пошло, тяжелее всего случившееся сказалось на нем. В конце концов я могла умереть и все, а он как-никак считает себя ответственным — ведь без его содействия ничего не произошло бы; ему кажется, что слишком уж он поспешно согласился вывести меня на эту коварную тропу. Потому-то он и срывался несколько раз, чему была дважды свидетельницей мама. Но плохо от этого было только ему — надеюсь, она сказала тебе это. Со мной он ласков, предупредителен, и я вижу, что ему нужна. И это помогает, папа — помогает сознание того, что у меня есть настоящее дело. Ты — не в пример маме — должен понять это, вспомни хотя бы пагубную пустоту прошлых лет, до недавнего времени.
Собственно, не совсем пустоту. Я любила тебя все те годы и впредь не разлюблю. Потому не морщи больше лоб, начинай генеральную уборку и расчисти источник; в конце марта я надеюсь приехать к вам погостить. Роб какое-то время будет разъезжать по штату, занимаясь отловом будущих знатоков Мильтона. Смейся! Ведь это же комедия.
Пока что крепко целую.
10 марта 1927 г.
Мне хочется, чтобы ты получил это письмо в день своего двадцатитрехлетия. Я ни разу не была у тебя на дне рождения, но при твоем рождении присутствовала и сделала все, что могла, чтобы спасти тебя и твою мать, а оба вы были так плохи, что за вашу жизнь никто не смог бы поручиться. Старалась, не покладая рук, не я одна, и, по-моему, ты обязан теперь отблагодарить всех нас жизнью, достойной подражанья.
О том, что у вас произошло, мне написал Грейнджер две недели тому назад. Не сердись на него — он не мой соглядатай, но я не получала писем ни от тебя, ни от Рейчел с начала декабря, не писал мне и Грейнджер, и потому я беспокоилась… а, как ты знаешь, на беспокойство у меня времени больше чем достаточно. Сам понимаешь, как я огорчена. На мою долю выпало немало утрат: отец, мать, Джеймс, Уитби — на полях Фландрии — даже Форрест (он так далеко заехал, что все равно как умер — для меня, по крайней мере), и я надеюсь, что не покажусь тебе жестокосердной, если скажу, что есть вещи похуже, чем потеря близких. Говорю это только тебе, смотри не обмолвись Рейчел, как бы она ни окрепла.
Например, я знаю, что куда страшнее потерять уважение к себе и возможность довольствоваться собственным обществом пред лицом полного одиночества. Я одна, как коршун в небе, — ты сам видел, — но я могу составить себе достаточно хорошую компанию. Но мне, наедине с собой никогда не скучно, даже приятно, хотя, конечно, я всегда рада видеть тех, кого люблю, — радость, выпадающая мне с годами все реже и реже. А еще того хуже — это утратить отзывчивость к другим — если эти другие существуют — и углубиться в себя, будто ты один на всем белом свете и можешь выкобениваться в свое удовольствие.
