14 июня 1925 г.
Тетя Рина переслала мне твое письмо, и сегодня, в первый же свободный от работы день, пользуюсь случаем сообщить тебе, что я жив и здоров. В сущности, я у тебя под боком. Покинув тебя в Стонтоне среди цепей и ведер, я странствовал, пил и кончил тем, что выклянчил себе работу в инженерно-строительной компании Лесситер. Мы строим дорогу, которая пойдет на восток отсюда, через горы — от Гошена до кабака «Приют для путников» (помнишь?), и я жду не дождусь, когда мы доберемся туда.
Честно скажу тебе, как перед богом, что по тому, как дела обстоят сейчас, я вполне мог бы остаться здесь на всю жизнь. Обо мне прекрасно заботятся во всех отношениях, а моя работа — я старший рабочий, подрываю скалы (при помощи динамита, манипулировать которым научился в два счета) — оплачивается лучше, чем любая из моих прежних, и имеет дополнительное преимущество: к вечеру изматываюсь почти до полного физического изнеможения.
Но только «почти» — факт, достойный сожаления, по мнению многих баптистских священнослужителей. Однако — грех жаловаться — заботы я отнюдь не лишен, — она целиком направлена на физиологию (ну, не целиком, но главным образом — не все же сразу), и приняла их на себя — втихаря — девочка, которая работает здесь в пансионе. Шоколадного цвета, девятнадцати лет (так, по крайней мере, она считает), прислуга за все. Как сказано выше, я по большей части бываю совершенно измочален к вечеру, но если нет и если мне удается, не попавшись никому на глаза, прокрасться к пристройке, где у нее комнатка, я получаю все, что мне нужно; это великолепное подтверждение тому, что, я твердил тебе все последние пять лет: целебные средства есть, мой милый. Мир — это здравница, нужно только знать, к кому обратиться.
Остающиеся же часы — и, ах, как их мало! — я провожу в нежных заботах о другой девочке. На этот раз белой. Она дочь владельца этой дыры, именуемой водолечебницей. Проявление нежных забот в ее случае заключается главным образом в выслушивании всего, что ей захочется сказать. Ей только что исполнилось двадцать, и она уже несколько лет болеет (только что вернулась из какого-то легочного санатория под Линчбургом, по всей видимости, ее там вылечили, но она до сих пор еще не тверда на ногах) и любит поговорить; но хоть и попадаюсь я ей в руки обычно еле живой от усталости, есть в ней что-то такое, что приковывает внимание. По крайней мере, мое внимание. Отчасти это ее внешность — ростом она почти с меня, тоненькая, но главное в ней — это глаза и волосы. Черные, прямые и жесткие, как конский хвост, — несмотря на свой возраст, она до сих пор не остриглась, — и по вечерам, когда она заводит свой разговор со мной, они свисают по обе стороны ее лица, так что шеи не видно и получается, будто лицо (бледное после многих месяцев затворнической жизни) само по себе маячит в темноте, а на нем глаза — это уже нечто устойчивое. Темные, как и волосы, они намертво закреплены на мне. Меня нужно спасти, во что бы то ни стало! Это я понимаю прекрасно. Она назначила мне такую роль, сочинила меня на пустом месте… Зовут ее Рейчел Хатчинс — пока что я ее не разубеждаю и, как уже говорил, внимательно слушаю.
Мне, безусловно, это льстит и, поскольку «пропитание», так сказать, я получаю в другом месте (где не задают вопросов и не ожидают ответов), я к ней весьма расположен и с удовольствием провожу с ней время. Она, между прочим, отнюдь не дура и не кривляка, обладает хорошим — чуть суховатым — чувством юмора и за словом в карман не лезет (если она все-таки излечилась, то заслуга в этом исключительно ее — родители ее способны довести до нервного расстройства самого генерала Першинга, а линчбургский доктор с ее слов кажется мне махровым шарлатаном); ну и потом разговор наш по большей части сосредоточен на твоем — и моем — старом друге, Робе Мейфилде-втором, который, как я уже сказал, поживает недурно, хотя в данный момент вот-вот рухнет на кровать (в одиночестве). Если в течение месяца с работой немного полегчает, может, мне удастся выкроить время как-нибудь в субботу после обеда и встретиться с тобой в нашем знакомом кабаке, тогда мы сможем предпринять в воскресенье осмотр стонтоновских церквей. Только вот узнаю ли я тебя? Ты все еще носишь круглые резинки на рукавах? И целлулоидовый козырек?
Меня ты не узнаешь. Я стал красавцем. Пожалуйста, держи меня в курсе всех новостей. (Если, конечно, тебя интересует что-нибудь, кроме господствующих цен на гвозди, — ну хотя бы как твои амурные дела?) Ездил ли ты домой? Есть ли оттуда какие-нибудь действительно интересные новости?
Всегда твой,
