Роб тоже увидел сои — он начал сниться ему ближе к утру, — сон, ничего не прояснивший, не принесший отдыха, — просто картинки того, что было ему и так известно, что использовать он не мог, но не мог и перечеркнуть. Он стоял в дверях казармы — французской, во Фландрии. Ему казалось, что он ищет своего двоюродного брата Уитби Шортера — прислан сюда тетей Хэт на выручку Уитби. Помещение было огромное, с низким потолком, из неотесанных потемневших бревен, некрашеное; ничего, кроме кроватей, в нем не было. Бесконечные ряды кроватей. Поэтому его поиски заключались в том, что он ходил между рядами и заглядывал в каждую кровать. Кровати были весьма странной конструкции: из таких же бревен, как и стены, грубо сколоченные в форме глубоких и длинных ящиков, похожих то ли на гробы, то ли на ясли. Он ходил от одной к другой, и все они оказывались пусты, если не считать постельных принадлежностей. В каждой лежало по совершенно одинаковому стеганому, похожему на коричневый кокон одеялу, откинутому грубо разбуженным обитателем, так что оставался на виду его след — подсохшее пятно, в одних кроватях бесцветное, в других кровавое; а в иных просто испражнения. Все до единой были запакощены, и в то же время не было никакой возможности выяснить, кто занимал прежде эту кровать, вернется ли он сюда ночевать — если сон вообще возможен в этой грязи, — или же в отвращении бежал отсюда, или пролил всю кровь до последней капли на поле боя. Зачем же он ищет здесь своего двоюродного брата? Никакой надежды его обнаружить! Он или обращается в прах под землей, или сражается на поверхности ее. Роб решил отказаться от дальнейших поисков и повернулся к двери, чтобы уйти. Последний ряд, вдоль которого он шел, был точно такой же, как и все, только на одной кровати, приблизительно на середине ряда, сидел кто-то, прикрывшись до пояса; Роб направился туда — это оказалась его мать, девочка с распущенными волосами, в слезах. Она его не видела. А искал-то он ее.
