К половине седьмого утра Рейчел погрузилась в самые глубины сна. Она легла рано, чтобы не слушать предположений, которые строили мать и братья Робертс, не видеть тоски в глазах Грейнджера, забыть о собственных страхах и надеждах, ну и, конечно, проворочалась в постели часа три, пока не затих весь дом. Затем она надолго впала в оцепенение, которое показалось ей блужданием в пугающих потомках (злая насмешка!), а на доле оказалось сном, лихорадочным и непрочным, но достаточно крепким, чтобы защитить ее от шумов, которыми сопровождался приезд Роба. Каким-то уголком подсознания она все-таки отметила его приезд — как он прошел в свою комнату и тихо разделся, ничего больше — и это умиротворило ее, позволило погрузиться в забытье, о котором она мечтала еще с пятницы, после того как он ушел от нее, дав загадочное обещание вернуться и сказать слово, которое приведет ее к нему — или хотя бы рассказать о своих поисках такого слова. Итак, медленно погружаясь в сон, она проследовала через несколько слоев его — оживленно поболтала во сне, что случалось с ней нередко (декламация сменялась длинными остроумными тирадами, убийственно находчивыми репликами — куда все это девалось днем?), поговорила с Люси (матерью Деллы, умершей давным-давно) о том, как резать глину на кусочки-карамельки, на радость отцу, не терпевшему конфет, долго бормотала имена подруг в школе, в которую пошла семя лет и девять лет спустя закончила с отличием, — но ни словом не обмолвилась о Робе. Она удивлялась такому со своей стороны упущению, попыталась представить себе его лицо, придумать что-нибудь интересное про него, перерыла свой словарный запас, тщетно отыскивая нужное слово, которое она скажет ему днем — единственное нужное слово.
Напрасно. Она была погружена в глубочайший сон, все голоса стихли к половине седьмого утра в понедельник, когда кто-то осторожно постучал к ней в дверь. Что это — предостережение? Она заставила себя очнуться, вообразив, что пансион охвачен огнем и кто-то пытается разбудить ее. Рейчел села и прошептала: — Что это? — кинула быстрый взгляд на окна — не отрезан ли этот путь к спасению, — увидела ясное чистое небо, никаких признаков дыма. Никто не ответил ей. И снова раздался негромкий, осторожный стук. — Это ты, папа? — спросила она.
— Нет, это я, Роб.
Она схватила халат и была уже почти у двери, когда он чуть приоткрыл ее.
— Доброе утро! — сказала она.
Он кивнул. — Вот я и вернулся.
— Вижу. Я думала о вас.
— И я думал.
— О чем?
— О том, стоит ли мне жить или нет.
Она улыбнулась против воли. — Вы же не негр, и вам двадцать один год. И к какому решению вы пришли — остаться жить?
— Думаю, что да, — ответил он. — Только сперва скажите — а вы пришли к решению?
Даже насильственно вырванная из сна Рейчел оказалась не в состоянии ни увильнуть от ответа, ни лгать. — Пока нет, — ответила она.
Роб сказал: — Тогда слушайте: если бы я решил прожить свою жизнь до конца — прожить как-нибудь достойно — согласились бы вы разделить ее со мной?
Рейчел подумала: «Скажи мне кто-нибудь: „А ну-ка, сочини речь, которую ты хотела бы услышать от любимого человека“, — сумела бы я придумать что-нибудь подобное — придумать что-нибудь, хотя бы отдаленно приближающееся к его словам по выразительности?»
— Вы можете не отвечать сразу, — сказал он. Ему нужно было уезжать на работу, иначе на ней можно было поставить крест.
— Значит, таково ваше решение? — спросила она.
— Как вам сказать, все будет зависеть… — Роб еще ни разу не улыбнулся.
— От меня?
— Вот именно, — тут он улыбнулся и отвесил ей небольшой поклон. Склонив голову, он увидел ее босые ступни, стеаринно-бледные и суховатые, и сразу же понял, что солгал; ему невдомек, однако, было, что он тут же забудет промелькнувшую мысль и вспомнит о ней лишь много-много месяцев спустя.
— Раз так, спасибо, — сказала она.
— Вы согласны?
— Да, спасибо.
Все так же, с улыбкой, Роб крепко зажмурился и кивнул. Затем он открыл глаза и сказал: — Вечером увидимся.
— Поговорите с папой, — сказала Рейчел. — Он тоже имеет тут право голоса.
В понедельник Роб работал допоздна, вернулся совершенно измотанный и сразу же после ужина лег спать, обменявшись всего лишь несколькими словами с Рейчел и не поговорив ни с ее отцом, ни с матерью. Во вторник, приехав в пансион в семь часов вечера, он нашел на столе в полутемной передней письмо, поднялся к себе и, даже но умывшись, стал читать:
