Рейчел сказала:
— Можешь не сомневаться. Говорите, мистер Мейфилд.
Мистер Хатчинс сказал:
— Быстренько.
Рина захлопала, остальные последовали ее примеру.
Грейнджер начал обносить противоположную сторону стола.
Форрест сказал:
— В этом месяце мне исполняется пятьдесят пять лет. Никогда не говорите мне «время летит». В моем представлении эти годы тянулись вечность. Однако случались на их протяжении события, очарование которых воодушевляло, пробуждало желание жить еще долго-долго. События, кажущиеся мне теперь ниспосланными свыше, а отнюдь не случайностями во времени. Сегодняшний вечер и ожидающее нас утро — именно такие события; они прекрасны, они вселяют надежду, думать о них, мечтать, ждать их не мог никто из присутствующих (говорю предположительно, но уверен, что так оно и есть). Ни мисс Рина — простите за вольность, — которой пришлось в течение десятилетий испытать в своем добропорядочном доме треволнений не меньше, чем мне в моем. Ни Робинсон, мой сын, ни Рейчел, его невеста, чья красота, духовная и телесная, и веселый нрав отнюдь не являлись гарантией, что жизнь обойдется с ней ласково — скорее наоборот: когда человеку много дано, это часто вызывает ревность судьбы, ее злую иронию. Будь я гением — которым когда-то мне так хотелось быть, — и сумел бы заставить вас увидеть лицо своего отца, лицо матери мисс Рины (бабушки Роба со стороны Кендалов) — и то и другое прекрасно, и то и другое исковеркано временем…
Грейнджер успел тихонько разнести вино и теперь стоял возле Форреста с последней рюмкой. Когда Форрест сделал паузу, он, не глядя ему в глаза, протянул рюмку; Форрест приехал поздно, и они обменялись всего лишь несколькими приветственными словами через заставленный яствами стол; встреча, первая за двадцать лет, еще предстояла им — если таковой вообще суждено было состояться: слишком они были когда-то привязаны друг к другу, слишком болезненно перенесли взаимное охлаждение и разрыв.
Форрест взял налитую до краев рюмку, подождал, чтобы Грейнджер отошел от него к двери, и продолжил:
— Ни Грейнджер, который рос у нас в семье, был частицей нашей семьи еще в детстве, еще до появления на свет…
Грейнджер замедлил шаг и, обернувшись, посмотрел на него.
Форрест наконец взглянул ему прямо в лицо.
— Ты ведь не ждал, даже не мечтал о таком в тот июньский день, двадцать один год тому назад, когда принес мне добрую весть о Робе и его матери, обернувшуюся обманом. Конечно, нет. Правильно я говорю?
Грейнджер сказал:
— Нет, сэр, вы ошибаетесь. Я уже тогда знал, что кончится дело чем-то вроде этого.
— Тебе же было двенадцать лет…
Грейнджер рассмеялся:
— Мало ли. Желания-то у меня кое-какие все равно были. Правда, позднее я что-то засомневался. Сегодня никаких сомнений. — Он постоял секунду молча, потом понял, что пора удалиться. Взял серый кувшин и поставил его на пол у ног мистера Хатчинса.
Мистер Хатчинс сказал:
— Сбегай принеси еще три рюмки и возвращайся сюда с Деллой и Грейси.
Грейнджер сказал:
— Есть!
Форрест сел, все ждали возвращения Грейнджера, и разговор то вспыхивал, то снова затихал.
Рейчел нагнулась к Форресту.
— Я поддерживаю Грейнджера. Он говорит, что знал заранее. Я не знала — бог мне свидетель. Неделями я пребывала в полной растерянности. Но никогда не переставала надеяться. Я как раз недавно думала: моя беда в том, что я оптимистка. Мне так всего этого хотелось — всего того, что дает мне Роб, — и я так старательно надеялась, что чуть было все не испортила. Ждать дольше мне просто было невтерпеж. Большинство детей не умеет надеяться. Им кажется, что они попали в ловушку и что им всегда будет плохо. А я ради этого момента жила. — Она улыбнулась с некоторой запальчивостью и обратилась к Элис: — Ну скажи же мистеру Мейфилду, что я вовсе не выдумываю.
Элис подтвердила:
— Нет, она не выдумывает.
Форрест сказал:
— Охотно вам верю. Тут уж я допустил промах.
Миссис Хатчинс тронула Рейчел за узкую руку.
— Ешь, душенька. Чего тебе недостает, так это сил.
Рейчел сказала:
— Я здесь сильнее всех. Я выстрадала себе жизнь.
— Ты ее еще не прожила, — сказала миссис Хатчинс и дотронулась до тарелки: там лежала курица, ветчина, кусок кукурузной запеканки, зеленая фасоль, тушеные помидоры, пикули, булка с маслом…
Грейнджер вернулся в сопровождении Деллы и Грейси с тем же подносом в руках, на нем стояли три рюмки. Кирпично-красное платье Деллы, все еще пышущей кухонным жаром, было все в мокрых разводах, напоминавших то ли материки на географической карте, то ли коровьи легкие.
Мистер Хатчинс нагнулся, поднял кувшин и посмотрел на Грейнджера. Все разговоры прекратились.
Грейнджер подставил поднос, и мистер Хатчинс налил неграм понемногу коньяка. Грейнджер подал рюмки женщинам — сперва Грейси, потом Делле.
Мистер Хатчинс взял свою рюмку и посмотрел туда, где сидели его жена, Рейчел и Форрест. — Ну, кто произнесет заздравный тост? Я, кажется, на сегодня наговорился.
— И отец тоже, — сказал Роб.
Форрест засмеялся вместе со всеми и, кивнув, сказал:
