— Так вот, на мою долю, к тому времени как я научилась говорить, выпало заправлять этим заведением — папа вторично не женился. По-видимому, с него вполне хватило одного раза. С уверенностью, конечно, сказать не могу — он ведь часто уезжал по делам, но у меня впечатление, что по части женского пола я у него была единственная; ну а я как-никак дочь. Он взял мне для начала няньку, но как только я перестала ходить под стол пешком, все хозяйство досталось мне. И уж я старалась на совесть: или работай, или голодай, так обстояло дело. К тому времени он начал попивать и потерял всякий интерес к новым экспонатам; а я, естественно, была слишком мала, чтобы разъезжать и делать закупки. Время от времени, правда, его старые товарищи присылали нам всякие сокровища для нашего музея (вроде перстня, сплетенного из чьих-то волос, или чучела птицы — талисмана 32-го стрелкового полка). Но люди к нам шли, вот что смешно; люди охотно заплатят, чтобы посмотреть дохлую собаку, на которую на улице они и даром не взглянут. Еще смешнее, что приходили по большей части янки; из южан, наверное, мало у кого были деньги на такое развлечение, а может, просто вспоминать не хотелось. Зато янки перли с женами и сыновьями и громко хвастались, как они во славу божью мир спасли, так что теперь нам обеспечен прогресс. И еще они объясняли старому, наряженному индейцем негру, до чего же ему повезло, что краснокожих приобщили к цивилизации, прежде чем Христос сошел на землю судить их за грехи. Такой случай действительно был, честное слово, как раз в тот самый день, когда я в первый раз вашего отца увидела. Так что, когда он пришел, я его с распростертыми объятьями встретила — стоило мне увидеть его улыбающиеся глаза и услышать виргинский выговор.
Форрест попросил: — Повторите первые слова, которые он вам сказал.
Она вспомнила не сразу. Потом улыбнулась: — Вы очень нуждаетесь в пятаке?
— То есть? — спросил Форрест.
— То есть нельзя ли ему даром пойти. Мы за вход пять центов брали. Была ранняя осень, первый промозглый день, так что я не только злая была, но еще и продрогла сильно. Я старательно вязала кружево, и он успел подойти ко мне почти вплотную, прежде чем я увидела его. Я сидела, а он встал возле меня и спросил: нельзя ли ему войти даром? Я сказала: «Нет, сэр, отец меня убьет, если узнает», — на что он ответил: «А что, если я его сперва убью, у вас тут средств достаточно» (то есть в музее — ружей и ножей). Я сказала: «Тогда вам придется воспитывать сиротку», — и он говорит: «Что ж, я не против». Я говорю: «Погодите, вы еще сиротки не видели». А он говорит: «Уж не вы ли это?» — и я кивнула. «Согласен, — сказал он, — все равно согласен». Ну, я его впустила, и еще с какой радостью!
— И что он тогда сделал?
— Все кругом кровью испачкал. Я ему объявила, что очень занята, так что он отправился осматривать музей сам, и не прошло и двух минут, как заорал вдруг наш негр. Я кинулась на крик — пробежала две комнаты, прежде чем нашла его. Он стоял у витрины, где всякие принадлежности походной кухни были выставлены: оловянные тарелки, ложки, длинные ножи, кожаные фляжки. Ваш отец стоял, опустив голову, и по его подбородку текла кровь, вот как сейчас, — она указала в сторону спальни…
— И почему это произошло? — спросил Форрест.
Ее глаза внимательно ощупали его: — Вы что, правда не догадываетесь? Все по той же причине.
— Астма?
Она отрицательно покачала головой, и от этого движения на лице ее зародилась улыбка — игра продолжалась, еще одна сдача в ее беспроигрышной игре.
Форрест решил тоже сделать ставку: — Скажите мне.
— От стыда, — сказала она. — Я уж заметила, что всякий раз, когда ему стыдно, у него кровь горлом начинает идти.
Форрест спросил: — Но почему же стыдно?
— Из-за войны, — сказала она. — Из-за этой проклятой войны. Ему было двадцать один или двадцать два, когда она началась, но он слабогрудый был и не пошел. А тут все эти экспонаты. Вот он и вспомнил о том, что тогда сделать хотел, да не сделал.
Форрест сказал: — Он почти всю жизнь делал, что хотел; и нас с вами отбросит, когда захочет.
Она только улыбнулась. — Меня он отбросит после смерти. А до тех пор мое место здесь. Так что говорите за себя.
И тут Форрест заговорил. Он вдруг понял, что ему нужно делать. Ему стало казаться, что, поступив так, он выполнит свою последнюю миссию, совершит обряд, после чего сможет спокойно покинуть этот дом, заняться наконец собственной жизнью. Он встал из-за стола, оттолкнув стул, и засунул руку глубоко в левый карман. Вытащил бархатную коробочку размером с яйцо и протянул ее Полли. Она положила вилку и, отерев правую руку о бок, взяла коробочку и несколько раз провела пальцем по грязноватому блекло-розовому бархату, словно смахивая воображаемую пыль. Однако, не выказывая намерения открыть ее, словно ей не было дано на это разрешения. — Это вам, — сказал он. — Рождественский подарок. Вы его заслужили.
