Земная оболочка полностью

Но когда Роб снова открыл глаза, на кровати лежал он сам, утопая в чистой взбитой перине. Он протянул руки и замедленным движением общупал все вокруг себя: железные перекладины, Слика на кровати нет, Сильви тоже нет; в комнате по-прежнему темно. Он напряженно прислушался — тишина, изредка прерываемая негромким ворчанием Роубот. Отсвет коптилки все еще лежал на потолочных балках. Он не стал никуда больше вглядываться — не из страха, не от того, что его мутило (и то и другое прошло — интересно давно ли?), просто потому, что испытывал покой. Печальный покой. И думал о времени — мысль, постоянно печалившая его, начиная с пятилетнего возраста, когда он впервые почувствовал себя брошенном (пусть на Рину и на Сильви, — от этого не легче: ему не были нужны ни они сами, ни их заботы, за которые он, однако, научился благодарить, принимать их с улыбкой), — господи, сколько мне еще времени волынку тянуть! Целую жизнь! (Ему и в голову не приходило, что можно оборвать ее — он от природы был жизнерадостен.) Откуда было ему знать, что люди только по молодости лет впадают в отчаяние, теряют надежду на перемену или какую-то компенсацию и бывают твердо убеждены, что попались в ловушку. Попался, и не вырвусь отсюда! Только как же мне жить? Как? Он подумал, повторяя не раз приходившую ему в голову за последние четыре года мысль, что выход — или если не выход, то хотя бы облегчение — только в соприкосновении с чужим телом. До сих пор он не пробовал ни разу… Мин расправилась с ним великолепно, он мог только уважать ее принципы, но слово свое он сдержит и с ней порвет… а теперь единственно, что ему хотелось, это покоя. Спать! Домой. Не здесь же спать. Тетя Рина, наверное, уже давно беспокоится. Интересно, сможет ли он подняться на ноги, отыскать дедушкин автомобиль, завести его и благополучно вернуться домой, хоть ненадолго (он не забыл о своем обещании уехать от них и сдержит его). Сделал первую попытку. Правой рукой ухватился за перекладину и подтянулся. Силы не хватило, и он снова упал. Железная кровать взвизгнула.

Над ним склонилось чье-то лицо — Флора: белые зубы — ухмыляется она или скалится? Он почувствовал ее дыхание, прежде чем услышал слова; дыхание было свежее и влажное. И запах — резкий и неприятный.

— Жив еще? — спросила она.

— Пока что.

— Но дышишь через раз?

— Я бы не сказал.

— Раз так, мне нужны деньги на билет до Балтиморы.

— Ты их наберешь, — сказал Роб. — Они на деревьях растут.

Все-таки это была ухмылка, широкая, во весь рот. — Не можешь, значит?

— Сколько?

— Два доллара.

— Исключено. — Он улыбнулся, впервые за много часов, впервые после получения аттестата.

— Ну что ж, — сказала Флора. Ее рука продолжала двигаться, как заведенная. Она сделала шаг вперед и очутилась вплотную к кровати; затем присела на край, не дотрагиваясь до него. — Ладно, давай без денег. Как? Все равно не можешь?

Роб думал, что нет, но с медленным и плавным течением времени оказалось, что смог, и даже очень неплохо.

Ева не ложилась и ожидании его; она сидела в кресле в столовой и дремала. Когда он тихонько прошел через кухню, она открыла глаза и огляделась в бледном свете утренней зари, выжидая, чтобы шаги приблизились к двери. Тогда она окликнула: — Роб!

— Ты ничего? — спросил он.

— Присядь-ка на минутку. — Она говорила шепотом, но внятно.

— Что случилось? — спросил он. Она сидела спиной к нему, повернув вполоборота голову; он не двинулся с места.

— Со мной ровно ничего. А как ты? — спросила она.

— Я грязный, — ответил Роб, — и немного пьяный, ну и все прочее, но, в общем, все прекрасно… боюсь, развозить начинает.

— Подожди минутку, — сказала Ева. — Посиди со мной, пожалуйста. (Теперь, когда семья их уменьшилась, они оборудовали в столовой небольшой закуток под гостиную.)

— Слушаюсь, — ответил он и окинул быстрым взглядом свою одежду — ничего, сойдет, только помялась, слегка пропотела, припудрена рыжей пылью. Он направился к креслу, стоявшему напротив матери, и, усевшись, посмотрел ей прямо в лицо.

Она спокойно выдержала его взгляд. Выглядела она превосходно, глаза ничуть не озабоченные — только сонные немного. Ее отец пережил еще один из своих приступов.

Несмотря на бурно проведенную ночь, после которой он чувствовал себя с непривычки отвратительно, Роб ощутил, что вся скопившаяся в его сердце любовь, которую он мечтал преподнести ей, всколыхнулась с новой силой. Может, он в конце концов скажет о ней матери? Может, она этого дожидается? Он прошептал: — Доброе утро! — собираясь сразу после этого вручить ей свой щедрый дар — если она захочет или согласится принять его.

Ева молча наблюдала за ним.

Роб решил, что она неторопливо оценивает его приношение, соображает, стоит ли принять его или лучше вернуть, а она на самом дело сосредоточенно думала, как бы сказать ему правду, истинную правду, которая теперь уже не повредит этому заброшенному ею мальчику (успевшему стать юношей без ее участия) и не настроит его — вполне справедливо — против нее.

— Так вот, — сказала она, — я люблю тебя.