Пишу все это сейчас, пока не потерял решимости дать тебе обещание, логически вытекающее из ситуации. Письмо вложу в свою Библию, там ты найдешь его, когда будешь в состоянии читать.
Роб думал: «Нет, она еще не вырвалась. Но все мы трое — она, папа и я — знаем, что это должно случиться в недалеком будущем. Она просто дает мне понять, что мои чувства к ней ей известны. Шестнадцать лет она держала меня на расстоянии, но недаром она носила меня под сердцем, я знаю ее лучше, чем кто-либо. Это ей теперь ясно. Еще не поздно». Смутное предчувствие счастья, которое он испытал на рассвете в спальне деда, переросло в уверенность. Он сложил письмо, подошел к умывальному столику и вынул из ящика Библию, доставшуюся ему от бабушки Кендал. Она раскрылась, как раскрывалась всякий раз, еще задолго до того, как попала к нему, на книге пророка Михея: «Посему ночь будет вам вместо видения, и тьма вместо предвещаний; зайдет солнце над пророками, и потемнеет день над ними. И устыдятся прозорливцы, и посрамлены будут гадатели, и закроют уста свои все они, потому что не будет ответа от Бога». Роб вложил в Библию письмо и пошел по лестнице вниз — в кухню, где его ждал завтрак, — снова юный и быстрый.
Сильви подошла к кухонному столу, держа на ладони — ни салфетки, ни тарелки — вторую порцию горячих блинов, и протянула ему.
Роб посмотрел ей на руку, затем в лицо: — А это кому?
— Тебе. Ты же просил. — Она стряхнула блины ему на тарелку. — Ешь, ешь! У меня руки чистые, не грязнее твоих. Может, и почище.
Роб потянулся за маслом. — Не сомневаюсь, — заметил он, вспомнив свое намерение принять утром душ. (Три года тому назад он построил во дворе исключительно для своего пользования будочку для душа, вода в который поступала из цистерны на крыше; Рина называла душ «гроб с водоснабжением».)
— Стыдно! — сказала Сильви.
— Я лично доволен, — сказал он.
— Еще бы, — сказала она.
— Ты что такая сердитая?
— Будто сам не знаешь — дураки какие-то спать не дали.
— Извини, — сказал он. — Но вообще-то мне порядком приспичило.
Она повернулась к нему лицом, вынула изо рта деревянную зубочистку и сказала, громко отчеканивая слова, только на Роба это большого впечатления не произвело. — Никогда больше к Сильви не приходи за такими
Роб кивнул. — Да у меня на уме совсем не то было. Это все Флора.
— Ну, Флора уже далеко, так что ты ее не ищи.
— Ты меня бросила, — сказал он. — И видеть тебе ничего не пришлось.
— Слава богу, — сказала она, поворачиваясь к раковине, — довольно того, что стены видели.
— Я же извинился. — Его лицо выражало искреннее огорчение.
Сильви, не оборачиваясь, вытолкнула сквозь зубы шипящий звук, долженствовавший обозначать высшую степень прозрения.
На некоторое время Роб нанялся едой. — А куда ты девалась? — спросил он немного погодя.
Молчание.
— Слик нашел тебя?
Снова молчание. Она стояла все там же, опустив руки.
— Я тебя спрашиваю.
— Слышала, — сказала она. — С чего это ему меня искать? Тоже нашелся хозяин.
Роб сказал: — Ну будет. Я просто так, ради светской беседы.
Сильви снова посмотрела на него. — Нет, не просто, — сказала она. — Ты уесть меня хочешь. Уесть! А я вольная, и никто мной распоряжаться не смеет — ни Слик, ни ты, ни старый мистер Бедфорд, который лежит вон там и всем в доме крутит, — ткнула она пальцем туда, где находилась комната деда.
Роб понимал, что кто-то — может, и он сам — вывел ее из себя, и теперь нужно одно из двух — либо резко прикрикнуть на нее (вот только потерпит ли она, чтобы он на нее кричал), либо дать ей выговориться. Он кивнул: — Да ладно! — Она знала его почти с рождения, не раз наказывала его в детстве, и всегда за дело.
Рука ее с указующим перстом передвинулась вбок. — Я пошла в лес за домом, там меня вывернуло — видно, дрянь какую-то съела, — потом села на землю, выпила весь самогон, что у меня был, и до утра проревела. А после домой вернулась, Роубот хлебцем покормила, растолкала Флору, чтоб не больно в моей чистенькой кроватке нежилась, дала ей деньги на билет и говорю, что я, мол, тебя изобью, если восьмым номером не уберешься. И не думай возвращаться, пока у меня сердце не отошло, — а потом пошла сюда, как и каждый день уже двадцать восемь лет хожу. Вот стою здесь, собираюсь за тобой грязные тарелки мыть.
— У нее и у самой были деньги на билет, — сказал Роб, — но все равно, спасибо. — Сильви, по-видимому, облегчила душу: вид у нее был усталый, но довольный. Она медленно покачала головой, однако это не был жест, рассчитанный на публику. — Оставь свою благодарность при себе, слышишь? Она еще может тебе пригодиться для кого-нибудь из своей семьи.
Он спокойно выдержал ее яростный взгляд и спросил: — А кого считать маминой семьей?
Ее взгляд запылал еще сильнее, потом она его немного притушила и осторожно спросила: — Будто сам не знаешь?
