Ах, жизнь, жизнь!.. Отчего ты нынче такая, по голове да по голове мужика, иль не надоело чинить обиду слабому и сирому, и без того брошенному всеми, на отчей земле точно бы чужому, потому как всякий приезжий стремится выставить тебя Бог весть кем, только не тем, что ты есть на самом деле. А может, и то верно, что в душах приехавших в Прибайкалье поселился дьявол, долго искал пристанище и вот нашел-таки… Оттого они и невзлюбили здешние края, и впрямь дивные, и, не привыкши оборачиваться на горе горькое, что толкается меж людей, не умея принять обычное для чалдона понимание чудного и благостного, что с малых лет в нем, они торопились извести под корень все, со старым временем связанное, и даже людскую память. Что им, потерявшим в себе Бога, память, пустой звук, иль услышат его посреди ими же самими взнузданного дня? Да нет…
Привольно дьяволу в душах тех, кто приехал из дальних мест, ничем-то не заполнены, гуляй-не хочу!.. Но скоро выяснилось, мало ему этих душ, к чему склонять их, ко мрачному совращению, к неприятию света, идущего от Бога?.. Надо ли?.. Они и так противны сущему на земле. Души те ловчили оторваться от мира, опротивевшего им своей незлобивостью и притяжением к святости, отъединиться от людского племени. Потому и прискучили дьяволу легкие, без помина прошлого, души, что сами по себе точно бы пали на грешную землю, а павши, сделались подталкиваемы к злому ненасытью сатанинской волей, с которой не совладать грешнику, слабому и немощному, на земле рожденному. Отойди, человек, не попадайся им на глаза, сгоришь в нездешнем огне иль душу свою погубишь!
Были и другие души, чурающиеся зла, понимающие в себе привычку и тягу к добру, их-то и дивно было бы совратить, и дьявол старался добиться этого, становясь изощреннее. Нередко поселялся в тех душах, правда, ненадолго, чуть погодя изгонялся, но чаще встречался с такой смутой, что, растерявшись, сам покидал их, проклиная все на свете, а пуще того, людское племя, точнее, ту его часть, что мечется от добра ко злу и не в состоянии отделить одно от другого, отчего и мучается сердечной неприютностью. В кой-то час поселился дьявол в душах братьев Кряжевых Егора да Кузи, привычно думая, что надолго, и давай нашептывать и подталкивать к тому, что во грехе искупано. Ох, и сильно дьявольское наваждение, не то, что Кузя, а и Егор заскучал и уж короткие встречи с любимой не радовали, хотя он по-прежнему был ласков с девушкой и томился, когда день-другой не видел ее. Однако ж и то верно, что в душе у него нынче, помимо нежности к любимой, появилось еще что-то темное. Егор готов поклясться: извлеки то, что в душе на бел-свет, тотчас и увидишь темное, давящее, ни с того-ни с сего вдруг затомит, затревожит, и тоска навалится, одно и остается — пасть на землю и ревмя реветь. Однажды поделился с Кузей про нынешнее свое душевное состояние, думал, брат посочувствует, подсобит добрым, от сердца, словом, но выяснилось, что и Кузю подтопило такое же сердечное неустройство, и он мучился и не знал, как избыть его. Боязно было Кузе, а что как неустройство не сгинет, что тогда, и белый свет в очах померкнет?..
Странно и необъяснимо все это, братья ничего не имели против людей, хотя и теперь еще среди них бродили те, кто стал причиной бед, свалившихся на Карымиху. Они точно бы хотели поскорее запамятовать горькое и мучительное. А может, и впрямь хотели этого? Что Егор, что Кузя не были способны долго держать зло на сердце, оттаивали, словно бы им душно, если на сердце тягость. Они смотрели на мир светло, во всяком случае, стремились к этому даже в самую нелегкую минуту, что вызывало удивление в деревенском мире, мужики судачили про меж себя:
— Кряжевы-то чудные, однако, вдруг заблажат и в глазах у них заполыхает этакое… словно бы уж и зло подчистую с земли отчей выметено.
Верно что, так и было. Но нынче-то по-другому. Вдруг затмится пред очами и потянет смотреть на людей с недоверием и хмурясь, а этого братья не любят, душа у них широкая, все бы рвалась к свету, что подзатерялся среди дремучей тайги. Отыщи его! Впрочем, коль жаждешь, может произойти и нечто диковинное, вдруг да и рассечет свет темную стену леса и оборотится к тебе ясным ликом и воссияет. Следи тогда за ним во все глаза, не бойся обжечь их, от божьего разумения тот свет… Ах, ему бы и нынче воссиять и отвратить Кряжевых от недоброго дела, что влечет и приманивает. Но нет, не отыщешь и следа от райского света. И потому братья, почуяв в себе нечто упрямое и дерзкое, нежданно-негаданно проснувшееся в них, подобно охотничьему инстинкту, подчинились ему и стали не похожи на себя. А началось все так. Бежал Револя по улочке, кричал:
— Из лагеря, убив надзирателя, задали лататы пятеро зэков. Им сам леший не страшен. Ударит в башку, они и деревню пожгут…
