С утра соседка прибежала к Евдокимычу, белющая, лица на ней нету, растрепанная, простоволосая, враз постаревшая, слезно попросила пойти с нею. Если бы не это, душевное, помеченное болью, не ушел бы нынче Евдокимыч из дому. На столе не в пример прошлым дням дивно: и хлебушек нарезан, правда, тонкими ломотками, ноздреватый, иссиня белый, а в мелких тарелках соленые огурчики и копченая рыбка, соровая, но есть и омуль. Только долго ли так будет продолжаться? Сказывал Револя, что все земли нынче в России, а стало быть, и в Прибайкалье тож, в разгон пойдут: пустят их в продажу. Да что земли! И водные пространства священного моря поделят меж собой сильные люди, так что рыбакам туда в самое ближнее время хода не будет. Уж и теперь прямо на волне улов выгребается из рыбачьих лодок в катер, на борту которого приемщик в длинном, до пят, кожаном пальто. Бывало, стоял он на палубе, шурша бумажными деньгами, заманивая рыбаков, а тех и заманивать не надо: работы нынче никакой, а деньги в семье нужны, куда же без них-то, окаянных?.. Потому и подгребали к катеру, сдавали улов за бесценок. Горько! Но кому пожалуешься? Была прежде власть, а нынче… Но если и власть, то чья?.. Вот и думай, как жить дальше, если уж и подворье твое скоро окажется на чужой земле?
Отчего застолье у Евдокии? Да оттого, что Евдокимычу, мужу ее, сорок пять с утра… Почему бы и не отметить, раз все согласно сложилось: не в море именник — дома. Часто ли так бывает?.. Евдокия не помнит, когда в последний раз в свой день рождения Евдокимыч оказывался не в рыбачьей лодке, а на берегу. Вот и решила она отметить это событие. Благо, и двойнята поддержали мать. Они нынче тоже поднялись чуть свет. Им по восемь годков, а уж приучены уважать родителей, худого слова не скажут, недоброй мысли не допустят. Не все на деревне любят двойнят, оттого, наверное, что не в пример другим они, смуглые, со светлыми, иссиня-серыми глазами, всегда в аккуратной одежде, в ичигах, не сверкают голыми пятками. Это несвычно с теперешней жизнью, когда деревенский люд страсть как обнищал, и вызывает у людей, случается, не радость, а досаду, хотя все понимают, что не надо бы обижать Евдокию да Евдокимыча, они своим разумением живут и в чужой огород не лазят. Но что делать, коль ребятишки нынче едва ль не в каждой избе неприглядные, слабенькие, в обносках с отцова ли, с материного ли плеча, немало среди них и болезных, с большими головами на тонкой шее, с короткими кривоватыми ножками да со вздутыми животиками. А тут вдруг двойнята, на которых и поглядеть-то любо-дорого, глаз дивуется. Иль не обидно такое несоответствие? Конечно, обидно, и не каждый умеет сдержать себя, нередко и выскажется на круге. А когда дойдут эти слова до Евдокии и Евдокимыча, погрустнеют они, в лицах засветится что-то усталое и горькое. В такие минуты вдруг обнаружат они в душе томящее, а обнаружив, неловко попытаются избавиться от него, но неловкость будет видна обоим, а скоро сделается мучительной. Не привыкши что-либо скрывать друг от друга, они и это, томящее, не сумеют упрятать и пред образом Всевышнего, которому преклонят колени и станут с мольбой смотреть в светлые очи и чрез Него, ко благу причастного, захотят понять, отчего среди людей есть злые, неправедные к ним и к их детям?.. Но не сумеют понять и отойдут от образа, а вечером, потемну, позвав к себе батюшку, душу добрую, будут говорить с ним при свете коптилки: стекло-то нынче к лампе не каждый имеет, а электричество уже года три как не подают в Карымиху, но если кто-то даже и имеет стекло, не станет попусту пользоваться им, обладающим тем свойством, что при стекле лампа пожирает больше керосину, а керосин теперь дорого стоит. Они будут говорить с батюшкой о мирном и сладостном, что на душу упадет покоем, и хотя бы ненадолго запамятуют об иудином промысле, что плетется противу родимых чад. Но даже и это в беседе с батюшкой почудится малым и слабым, не способным помешать им жить духовным наставленьем, которое одно в силах возвыситься над людскими деяньями, что не всегда есть благо, а еще и проклятье, на муку мученическую отпущенное человеческому роду.
Евдокимыч, сидя на табурете близ переднего угла с образами, с сожалением посмотрел на стол, возле которого хлопотала жена, потом глянул на соседку:
— Пойдем, — сказал и вышел на подворье, а малость спустя очутился в улочке, аккуратно закрыл за собой воротца, не забыв надернуть щеколду: на подворье комолая корова с телком, уж давно отбитым от вымени… Комолая, прозваньем Машка, дохаживает последние денечки, стала тяжела на ходьбу, все чаще отлеживается в закутье возле стайки, на мягкой навозной подстилке…
Воротца у Евдокимыча яркой краской мазаны, веселенькие, одни такие в деревне, и огорожа, что подпирает воротца, тоже не часто тут встречается, она из доброй сосновой доски. Подворье у Евдокимыча обширно и ухожено, глаз радует. Но тогда отчего же вдруг да и станет у него на сердце смутно и тревожно и спросит у себя с недоумением тем более тягостным, что не сумеет ответить на него:
