Истинная Христова Церковь должна вечно будить людей. Не было еще на земле, да и не будет такой формы общественной жизни, про которую она могла бы сказать: «Вот это – Царствие Божие, а потому: остановитесь, люди, в своем шествии вперед…» Пастыри и архипастыри должны, поэтому, постоянно пробуждать человечество.
И горе той земле, в которой замолкли их вечно протестующие голоса!
Преосвященный Иоанн болел всю зиму, и когда начал подниматься с постели, – уже в конце февраля, все заметили в нем перемену. Он сильно похудал, побледнел, осунулся и все посматривал куда-то вдаль, словно уже видел то, чего другие не могут видеть. И все как-то сразу поняли, что преосвященный уже не от мира сего, просветлел и ходит по земле, как недолгий дорогой гость… Больше всего чувствовал эту перемену сам больной: когда он вставал в первый раз с постели в хмурое февральское утро и прошелся немного от койки к окну, – как неприветливо, серо и скучно показалось ему все: и комната, и площадь, окутанная весенним туманом, и келейник, и он сам – опустившийся, обрюзгший, с длинною нечесанною бородою. Уже не было здорового, радостного чувства, которое, бывало, он испытывал всегда в период выздоровления. В ногах была ужасная слабость, кружилась голова, и хотелось лечь и забыться… И как-то вдруг бросилось в глаза то, чего он не замечал раньше: его одиночество, сиротство среди других людей… Ему захотелось покоя, ласки, тихой песенки над постелью, а кругом были грубые, чужие, льстивые люди, которые услуживали ему по обязанности и в душе боялись его… И так вдруг потянуло вон из города, в даль – на родину, потянуло страстно, безудержно, так что он даже заплакал… Туда, туда, где когда-то были близкие, родные лица, где была ласка и любовь, и где теперь на старом кладбище покоятся дорогие могилки, – о, скорее туда!..
Он взял отпуск на три месяца и в мае поехал на родину. Епархия его была на севере. Когда он уезжал, там только что вошла в берега река, цвели весенние цветы, и мужики выезжали в поле – на пахотьбу. Но чем южнее он спускался, тем становилось все жарче. За Москвой, в степях, уже пылало лето. Деревья – садах около станций – стояли густые, зеленые, покрытые легким, прозрачным зноем. Когда поезд останавливался, они шуршали – тихо и задумчиво, и манили в свою тень, полную аромата и зноя… Бил звонок, поезд мчался дальше, а кругом со всех сторон обступали жаркие, знойные степи. Было просторно до тоски, зелено и жарко, и это было хорошо после сурового лесистого севера… Преосвященный сидел в своем купе у окошка и смотрел, как бежит поезд, и неуловимо-тонкие, похожие на воспоминания мысли скользили у него в голове – быстрые, как бег поезда… В тихий, прозрачный вечер поезд проходил мимо какого-то большого губернского города. Долго тянулись улицы, дома, переезды, потом побежал лесок и замелькали дали. Был праздник, и везде около полотна виднелись дачники: они что-то шумели бежавшему мимо поезду, махали платками, кланялись… Это было просто и хорошо, ужасно хорошо, и преосвященный снял свою шляпу и тоже махал дачникам… А когда поезд выбежал из леса на равнину и по сторонам уже не было дач, ему показалось, что он мельком взглянул на человеческую радость, счастье, и в первый раз понял, как это приятно… На одной небольшой станции откуда-то заранее узнали, что едет архиерей. При остановке поезда несколько молодых людей подошли к вагону, в котором был архиерей, и пропели «ис полла эти, деспота». Это было неожиданно, просто и мило, и преосвященный, старавшийся забыть свое холодное сиротливое архиерейство, ничуть не расстроился, напротив – пожал руки молодым людям и поблагодарил их за привет и ласку. И долго, до самого приезда на родину, вспоминал маленькую красную станцию, широкую платформу, ясный полдень и молодых людей, пропевших ему приветствие хорошо, просто и искренно…
Из городка, куда ехал архиерей, были заблаговременно высланы лошади на станцию. Преосвященный вышел из вагона и прямо прошел к подъезду. Здесь стояла старая, глубокая карета, которой, наверно, было лет сто. Молодой парень в шляпе с павлиньим пером с трудом удерживал сытых степных коней, быстрых, как птицы… С помощью начальника станции преосвященный сел в карету, и лошади побежали. Дорога была не длинная – верст пятнадцать. Архиерей открыл окошко, взглянул на убогую жалкую степь, и глубокое теплое чувство наполнило его. Родина!.. Боже мой, Боже мой, – сколько раз вот по этой самой дорожке, пустынной, жаркой, пыльной – еще семинаристом ездил он! Тогда ему были известны каждый кустик при дороге, каждая канавка. Кажется, закрой он глаза, и тогда доехал бы он по этой дороге от города до станции.
