Лошади бежали дружно, карета неслышно катилась по пыльной дорожке. А по сторонам серебряная полынь, чебор, какие-то жалкие цветы… Проехали хутор при дороге, значит, осталось две версты. Скоро река, мост, а там и городок… Преосвященный вглядывается в даль – что-то блестит. Кажется, река. Она и есть! Карета быстро катится вниз и вот уже гремит по мосту. Старая, тихая река – такая же, как была когда-то. По берегам лески – синие, тенистые, около моста стоят лодки – белые, легкие, как чайки, и тихо поскрипывают на своих причалах. На берегу сидят ребятишки с удочками. А вода – светлая, ровная, неподвижная, замерла, как гладь, – блестит и горит под солнцем и неясно шуршит у берегов…
Мост остался позади, вдали вырисовывается городок… Преосвященный смотрит быстро-быстро, как очарованный, и сердце вдруг начинает тревожно биться… Да, это он – родной старый город! Белая древняя церковь внизу, глубокий овраг, пересекающий город на две части, кладбищенская часовенка – маленькая и розовая, как утро, широкие пустынные улицы, окаймленные зелеными садами, – да, это он, родной старый город!..
Преосвященный плачет – в тихом детском восторге поднял руки, словно благословляет родину…
– О, моя милая старая церковь!.. Мой хороший город!..
Карета проезжает длинную песчаную косу, залегшую между рекой и городом, минует зеленые густые сады и попадает в улицу. С белой старой церкви вдруг упадает над городом тяжелый красивый звон – прозрачный и дорогой, как молодость, потом еще, еще, – и вдруг весь городок покрывается чистыми, радостными звуками. И когда карета подъехала к церкви, белая старая громада вся пенилась и искрилась под веселыми колокольными перезвонами.
Было много народа на площади, в ограде и в церкви. При входе в ограду архиерею поднесли хлеб-соль, и какой-то старичок в мундире и орденах сказал речь. Архиерей не слушал, что говорил старичок, он смотрел на людей, на церковь и искал в этой праздничной толпе, обвеянной торжественным звоном, старые дорогие лица… Но их не было, и это было очень больно и грустно. Старичок кончил, владыка поблагодарил и быстро пошел в церковь. После жаркого майского дня здесь было сыро и темно и пахло ладаном… Ему вдруг вспомнилось, как когда-то, в детстве, он часто приходил сюда, становился в уголке между столбами и молился. И казалось ему тогда, что в этом большом странном доме живет великая и милая семья, к которой он приходит в гости…
На середине церкви отслужили молебен. Потом архиерей долго благословлял, так что рука совсем одеревенела. Народ постепенно расходился, и когда архиерей благословил последнюю старушку, уже стемнело. Он еще раз прошелся по церкви, вздохнул и вышел в ограду.
– Позвольте проводить вас до дому, ваше высокопреосвященство, – подошел к нему какой-то полицейский чин.
– Ничего, ничего, я сам… – ответил архиерей…
Он вышел за оградку и побрел по улице, где – он помнил – стоял когда-то его домик… Мальчики сразу узнали его и, показывая на него пальцем, смотрели с любопытством и что-то говорили… Домик его находился на небольшой, похожей на переулок, улице, вившейся над самым оврагом. Здесь стояли низенькие домики с тесовыми белыми крышами, и были все они похожи друг на друга, как родные братья. Преосвященный остановился, не зная, куда идти, но подбежали мальчики и довели его до дома… Боже мой, неужели это родной дом? Как он одряхлел, осел, потемнел, крыша поросла травой. И со всех сторон одели его густые зеленые деревья. Листва лезла на крышу и окутывала его весь, словно пеленой, и наружу торчала только труба – белая, покачнувшаяся. Он взялся за кольцо и отворил калитку. Узкая дорожка, слабо протоптанная, бежала к крыльцу. А кругом деревья и трава – высокая, наливная… Какая глушь!.. Преосвященный робко пошел к крыльцу и только теперь вспомнил, что почему-то никто из родных не встретил его… Неужели померли?… Крыльцо скрипит, когда архиерей ступает на него, откуда-то выбегает собака и начинает лаять. Он отворил дверь и вошел в комнату.
Темно. В окошках слабый свет зари… Кто-то зашуршал в другой комнате, подошел к дверям, отворил и – в ноги архиерею упала женщина.
– Прости, владыка, – думала встретить тебя у церкви, да мочи нет… Больная – вот уж пятый год…
Владыка не помнит, кто она, – поднимает ее и целует.
– Ничего, ничего, я сам дошел… Сам дошел, слава Богу!..
Он проходит в другую комнату-горницу. Старушка, кряхтя, приносит лампу и приказывает какой-то Дашутке ставить самовар. И ходит около владыки просто, как родная, и вздыхает, и плачется на болезнь, и вспоминает. Архиерей сидит в старом креслице и слушает, и ему приятно, ужасно приятно, так что хочется плакать… Правда, домик и поменьше (ох, как поменьше!) и потемнее, чем думал он, но все же он такой, как был когда-то… Он растворил окошко – прямо в сад, древний и густой, и сквозь сумерки хотел рассмотреть старые, заросшие тропинки, по которым бегал когда-то с сестрами.
