– Вы – наша гордость… И долго-долго после нас наши внуки будут говорить с гордостью: преосвященный Иоанн – наш уроженец!..
Это было так грубо, нелепо, что преосвященному показалось, будто кто-то ударил его по лицу. С глазами, в которых были слезы и обида, он приподнялся со стула и замахал руками:
– Не надо!.. Не надо!..
Наверно, выражение лица было у него особенное, потому что старичок помялся немного и сел – с видом полного недоумения… Гости уставились в тарелки, словно ничего не видели… Только преосвященный все махал руками и говорил:
– Не надо! Не надо!
И гости поняли, что преосвященный уж очень стар и начал заговариваться. Но вида никто не подал, и обед благополучно дошел до конца…
Жаркий день накалялся все более и более, и ехать из монастыря по такой жаре было невозможно. Преосвященный отдохнул после обеда, напился чаю и вечером отправился один пешком в городок – через горы. Он поднялся на гору и пошел по краю ее – по той самой линии, где степь вдруг спускалась к реке… Солнце только что село. Тонкая, прозрачная тень легла на землю, и окутанные ею – лес, река, горы казались нежнее и задумчивее. Где-то в лесу терялась песня, и слышался звон – такой тихий и далекий, что нельзя было понять – звонили ли действительно, или это только казалось… Преосвященный присел на камень и начал смотреть на реку. Отсюда она была видна ему далеко – вверх и вниз… Было тихо, удивительно тихо, вода стояла прозрачная, нежная, темноватая, и по ней плавали легкие розоватые облака… На противоположной стороне нависли деревья так низко, что, казалось, плыли по воде… Кто-то зажег на другом берегу костер, и он горел – далеко, красиво, тихо и манил… Потом там же раздалась музыка, наверное – флейта, – и над водой некоторое время повисла маленькая, веселая мелодия… Показались лодки с горожанами – черные, медленные, маленькие, как ползущие жуки. Слышно было, как скрипели в уключинах весла, плескала вода, и узкий струистый след оставался позади… И над всем этим вечерним простором покоилось белое низкое небо – простое, печальное, вечернее…
Преосвященный смотрел, и тихая река, небо, деревья, костер за рекой, музыка – заволакивались, теряли свои очертания, сливались в одно. Какая-то особенная, прекрасная, чистая, грустная жизнь была там, и она вторгалась в него, и под нею – как странно широк сделался вдруг мир! Он почувствовал, радостно почувствовал – вечернюю реку, небо, костер за репкой, музыку, вон те далекие берега, которые выпятились в реку – около белого монастыря. И детство, старое милое детство вдруг стало близко, как вчерашний день, и жена подошла – молодая, грустная, прекрасная, и нахлынуло вдруг счастье – светлое, тихое, как соловьиное пение в далеком березовом лесу… И засмеялся он, привстал с камня и захотел закричать, зашуметь, запеть – так громко, чтобы слышали все, запеть о счастье, о молодости, о прекрасной, чистой жизни… Но он махал руками, как утром за обеденным столом, а слов не было, слов не было, чтобы выразить счастье… Вдруг хлынули слезы – обильные, как дождь, – слезы счастья, как-то закружилась голова, он начал опускаться на камни, но не успел осесть и повалился без чувств… Уже ночью нашли его здесь и отвезли домой. Послали за докторами. Пришло их два, но они не могли ничего поделать: архиерей оставался в бессознательном состоянии…
