В промежутках они ругались: их бурные и непонятные ссоры вспыхивали на ровном месте и столь же быстро затухали. Часто они сцеплялись из-за политики. Даниэл так кичится своей политической деятельностью, а чего ею можно добиться? В мире все равно происходит черт знает что, злилась Карианна. Афганский народ на грани истребления; Палестина существует только как политическое понятие и мечта, которую лелеет кучка голодных, опустившихся беженцев; половина населения земного шара прозябает в жутких условиях; в Южной Америке исчезают тропические леса, а вместе с ними и коренные жители, индейцы; миру угрожает экологическая катастрофа, хотя, судя по всему, ее опередит ядерная война. И что? Что, по мнению Даниэла, он может сделать против всего этого? Своей бешеной активностью он лишь пытается заглушить собственную тревогу, чтобы ощутить себя порядочным, ратующим за других человеком.
Даниэл приходил в ярость, когда слышал такое. От бессильной злости они с Карианной принимались топать друг на друга ногами, как дети. Примирение было столь же неистовым: зажигательные поцелуи, зажигательная постель. После этого они жили душа в душу до следующего раза, когда что-нибудь вызывало новую грозу.
В марте они поехали в гости к его сестре и зятю, которые жили в стандартном домике на юго-востоке от Осло, в Энебакке. Карианна еще не встречалась с ними. Они произвели на нее хорошее впечатление. Сесилия была высокого роста, несколько угловатая, на вид лет тридцати пяти: Эйвинну было ближе к сорока, чернобородый и плотный, он был почти такой же смуглый, как Даниэл, только с голубыми глазами и ярко выраженными европейскими чертами лица.
За ужином, как раз когда Карианна начала чувствовать себя свободнее, Сесилия сказала между двумя вилками домашней пиццы с креветками:
— Кстати, Даниэл, можешь нас поздравить. Мы получили разрешение усыновить ребенка.
Даниэл хмыкнул.
— Вы, значит, не раздумали?
—
— Но помучили нас здорово, — прибавил Эйвинн. — Сесси особенно досталось. Ты ведь сильно переживала, когда они уперлись из-за того, что мы атеисты, правда?
— Теперь все позади, — сказала Сесилия. — По крайней мере
— Это может тянуться год, — заметил Эйвинн, — а может, нам позвонят завтра и скажут собирать чемоданы и ехать.
Карианна окаменело сидела на диване.
— Эйвинн и Сесси хотят взять ребенка из Колумбии, — пояснил ей Даниэл.
Она молча кивнула.
— Даниэл еще не вырос из юношеского максимализма по отношению к родителям, — с нежностью в голосе произнесла Сесилия, — поэтому он не слишком одобрительно относится к нашей затее.
— Ну, знаешь! — вскипел Даниэл. — Мои нелады с ними не играют тут никакой роли, и тебе это прекрасно известно! Кому-кому, а мне не на что жаловаться. Разве я когда-нибудь утверждал, что мне было плохо?
— Не будем уточнять, — проговорила Сесилия тоном старшей сестры, — но кое-какие претензии я все же помню. Ты забыл, как носился со своими идеализированными представлениями о биологической семье?
— Да это когда было? Шесть лет назад! У меня тоже, между прочим, найдется что рассказать о тебе в шестнадцать лет.
— Э, нет! — вмешался Эйвинн. — Я предпочел бы обойтись без подробностей.
— Мне жилось прекрасно, — продолжал Даниэл, — со мной никакой несправедливости не было. А с теми, кто зачал меня? Тебе не приходило в голову, что с ними поступили нечестно?
Сесилия наклонилась вперед, сердитая, усталая и беспомощная.
— Приходило! Но никто из нас в этом не виноват! Ни папа, ни мама, ни я… Несправедливость свершилась до того, как мы тебя взяли. По-твоему, лучше бы ты остался в этом треклятом приюте?
— Я этого, черт подери, никогда не говорил! — отвечал Даниэл. — Перестань обращаться со мной, как с сопливым мальчишкой, Сесси, прислушайся к моим словам! А я утверждаю, что европейцы — добрые, прогрессивные и сознательные, такие, как вы! — имеют свою корысть, импортируя детей из «третьего мира». Мало того, что наши страны и довели его до голода и нищеты, но даже несчастных малышей, которыми там некому заняться, даже их мы заставляем служить своим интересам, да еще умудряемся прослыть милосердными и порядочными!
