Та подходит к пациентке, кладет ей на живот красивые узкие ладони. Они скользят по животу от груди до паха, осторожно прощупывают нижнюю часть матки, затем медленно движутся снова вверх. Под конец она повернулась к пациентке спиной и принялась прощупывать низ живота.
— По-моему, воды не так уж много, — говорит она, глядя на заведующего. — А ребенок весит кило восемьсот, не больше.
— Пожалуй, так оно и есть.
Сигне садится на кровати.
— Меня очень беспокоит, что, возможно, количество эстриола снизилось у меня гораздо раньше, чем это было обнаружено.
— Теоретически это допустимо, но в данном случае мы такую возможность исключаем.
Врач улыбается.
— Что вы читаете?
Он берет верхнюю из стопки книг на тумбочке.
— «Керамика и датская керамическая посуда». Прекрасно, что вы не теряете времени даром.
— Привет, Баська!
— Привет, Сигне!
Уборщица-полька единственная из персонала, которая называет пациенток по именам. Собственно, это не положено, но внедряется все больше и больше. Хотя принято к пациенткам обращаться по фамилии — фру такая-то, замужем она или нет и какого возраста, не имеет значения.
— Я купила тебе фруктов, — говорит Баська и ставит на тумбочку картонную коробку. В ней прикрытые кусочком розовой шелковой бумаги два авокадо и лимон.
— А как насчет крупной соли?
— Вот, пожалуйста.
— Ты просто прелесть, Баська. Спасибо тебе огромное.
В дверь заглядывает медсестра.
— Сигне Даль, вы, случайно, не воспользовались баночкой фру Ларсен? У вас в моче что-то не то.
— Нет, надеюсь, что нет, — говорит Сигне, смущенно запахиваясь в черное кимоно.
— Кстати, вам письмо — держите.
Большой белый конверт, оклеенный вдоль и поперек множеством марок.
— Это от детей.
— И много их у вас?
— Три девочки — шести, четырех и двух лет.
— Бог ты мой! И вам еще не надоело?
— Нет. Но вообще-то больше заводить мы не собирались.
— А где вы живете?
— В Лейре. В старой школе, где у нас керамическая мастерская. Мы оба гончары. А раньше мы жили в Копенгагене.
Она разложила на подушке содержимое пакета. Тут размытая фотография с перекошенной перспективой и забавное вязанье старшей дочери, что-то вырезанное из бумаги от средней и что-то совсем уж непонятное, накарябанное карандашом — от самой маленькой. Приложено коротенькое письмо от мужа. Сигне дважды перечитала его и положила в тумбочку.
Затем она приклеила скотчем на стену подарки от детей. Там у нее уже целый вернисаж.
И вновь на нее нахлынули сомнения и укоры совести. Она здесь разлеживается, а ее семья вынуждена управляться своими силами. Якобу приходится ухаживать за детьми и в то же время работать — месить глину, крутить гончарный круг, поддерживать огонь в печи, сушить, обжигать готовые изделия. Надо ведь и на жизнь зарабатывать. Слава Богу, ему хоть на работу ходить не нужно.
Да, эта беременность совсем не ко времени!
Первые семь месяцев, казалось, все было в порядке.
Сигне прекрасно себя чувствовала и даже радовалась. Она закончила свою работу с глазурью, и вместе с Якобом они взялись за выпуск новых изделий. Она регулярно проверялась здесь, в Государственной клинике. Тут родила своих троих детей. И так получилось, что и четвертого будет рожать здесь же, хотя за это время они успели переехать из Копенгагена в Лейре.
Но однажды, в начале декабря, раздался неожиданный звонок из клиники. Последний анализ показал, что количество эстриола в моче угрожающе снизилось. Необходимо срочно явиться.
Якоб отвез ее в город.
— Что за штука этот эстриол? — спросил он по дороге.
— Какой-то гормон, который выделяется в мочу. По нему можно судить, как функционирует плацента. И его должно быть много. А у меня мало!
В клинике их принял дежурный врач.
Он сказал, что по некоторым признакам ребенок не очень хорошо себя чувствует. К тому же и весит он всего 1200 граммов.
Кесарево сечение можно сделать немедленно. Кровь нужной группы приготовлена.
Сигне сказала, что просит их не беспокоиться.
— Что вы хотите сказать?
— Я хочу сказать, что раз ребенку плохо и он такой маленький, значит, не надо его трогать. Природа сама позаботится, чтобы все пришло в норму.
— Но послушайте. Если плод страдает, а матка не может его вытолкнуть, для ребенка же будет лучше, если его освободят механическим путем и поместят в кувез.
Сигне минутку подумала.
— Даже если вы сейчас сделаете мне кесарево, мой ребенок не будет жить в инкубаторе.
Врач в растерянности уставился на нее.
— Вы, конечно, можете рискнуть, и, возможно, ребенок все-таки выживет, но в кувезе будут значительно лучшие условия для его развития.
— Могу я сама решать, что лучше для моего ребенка?
Врач отрицательно качнул головой.
— Нет. Вы имеете право решать, сделать ли вам аборт. Но когда ребенок уже рожден, за него отвечаем мы.
— А когда ребенка уже можно рожать? — спросил Якоб.
— Когда наберет тысячу грамм. Так принято считать. Но иногда родятся дети с меньшим весом, чем положено, и ничего, выживают.
Но когда Сигне наконец примирилась с мыслью, что у нее нет выхода, кроме кесарева сечения, операцию отменили так же поспешно, как ранее назначили.
