Поставили новый диагноз. Признали положение менее серьезным, чем полагали раньше.
Вместо операции предложили лечь на сохранение, а там — время покажет.
Прощаясь, Якоб крепко сжал ее руку.
— Значит, так надо, — сказал он. — Ты там береги себя. А за нас не беспокойся.
С этой минуты он остался один со всем хозяйством на руках.
К счастью, его мать живет поблизости. Но ей скоро семьдесят, так что ее особенно не загрузишь.
И вот Сигне уже около двух недель лежит здесь. И — никогда бы не поверила! — наслаждается непривычным положением. Какое же это счастье, впервые за много лет — да, за шесть лет — полный отдых! Можно спать, дремать, читать, принимать душ сколько тебе угодно. За ней всячески ухаживают, подают еду, за ней убирают. Можно пообщаться с людьми, с которыми в ином случае она никогда бы и не встретилась.
Но не всегда у нее такое прекрасное настроение. Временами ее одолевают сомнения, беспокойство. Четверо детей один за другим — не слишком ли много! Да и перерывы между родами чересчур коротки. Она не успевает восстановить свое здоровье. И к тому же она уж не молода. В 36 лет ребенок — тяжелое бремя. Якобу-то что, ему легче…
Три раза все сошло хорошо. Можно ли требовать большего?
Она вспоминает своих дочек — крепкие, здоровенькие, веселые детишки.
А ведь каждые последующие роды увеличивают риск осложнений и для беременности, и для самих родов. Идеальный вариант — вторая беременность. Так здесь обычно говорят.
А может быть, это из-за глазури она угодила в больницу? Все эти годы они работали с классической глазурью: кварц, каолин, свинцовый сурик с добавлением окиси железа или меди. У Якоба уже несколько лет назад находили отравление свинцом. Оба они отнеслись к этому спокойно. Но в июле было два случая, когда и у нее тоже онемели кончики пальцев. Это несомненный признак отравления.
Да, в июле. Тогда у нее не было еще и трех месяцев! Но все жизненно важные органы плода формируются уже в первые три месяца беременности.
Теперь-то она убедила Якоба, что нужно работать только с современной глазурью, где используется сплав кварца со свинцом, так что свинец в чистом виде не фигурирует. Новая глазурь хуже старой, но с точки зрения здоровья предпочтительнее.
Якоб! Она ужасно скучает по нему. Больше, чем по детям. Больше, чем по работе.
Гертруда мужественно старается не слушать вульгарный, чтобы не сказать хуже, разговор между соседками по палате.
— Целых четыре года после рождения нашего первенца я боялась спать с Хольгером. Лежала доска доской и только думала, как бы опять это не случилось.
Гертруда упорно смотрит в книгу.
— Бог ты мой! Что же, негде было взять пессарий или презерватив? Это же так просто! — спрашивает Мария из своего угла, явно заинтересовавшись проблемой.
— Пять лет назад мы попробовали — и получили Калле! С первого же раза!
— А спираль не пробовала?
— Ну нет уж, спасибо. От нее можно рак заработать. Я сама читала в одной газете.
Газеты, газеты, думает Мария, как же здорово они просвещают население.
Линда с видом умудренной женщины продолжает давать советы:
— А пилюли? Они совершенно безвредные.
— Пилюли! — Оливия прямо взвилась. — Хочешь, чтоб у меня тромб получился? Я уже достаточно намучилась со всякими хворями.
Она вздохнула, разгладила свое вязанье.
— Но мне все-таки жалко Хольгера. Ведь он никогда не получает своего… Однажды я даже решила посоветоваться с нашим доктором. И знаете, что он мне ответил?
— Что же?
— А ничего! Ни словечка. Выписал рецепт от нервов. Как будто это может помочь. Особенно Хольгеру.
Мария, подперев кулаком щеку, рассматривает Оливию.
— А когда я снова забеременела, я чуть не умерла от страха. Я обнаружила это, когда было уже несколько месяцев, поздно было аборт делать. Первого я рожала так тяжело, но теперь вот у нас Калле, и мы не расстались бы с ним ни за что на свете — ни за какие блага!
Оливия улыбается, открывая испорченные передние зубы, портрету мальчугана в пластмассовой рамке.
— Они тут советуют мне стерилизоваться — все равно, мол, им ковыряться у меня в животе. Говорят, вам же лучше: будете получать полное удовольствие.
Оливия прищелкнула языком.
