Но вот снова возникает схватка, и, подчиняясь древней потребности потужиться, чтобы выдавить из себя плод, Тенна напрягает каждую мышцу своего молодого тела. Головка ребенка продвигается, Тенна медленно выпускает воздух из легких и наполняет их снова и снова тужится и ощущает страшное жжение у выхода из влагалища.
— Так, подождите минутку, — мягко говорит акушерка. — Теперь тужьтесь, очень осторожно, — вот, выходит…
В родильной палате мертвая тишина.
Слишком тихо в палате.
Напряженная, вибрирующая тишина.
Между своих ног Тенна скорее угадывает, чем видит маленькое, серое, недвижное тельце.
Потом она слышит какой-то шипящий звук.
— Надо вынести его отсюда, — говорит врач. — И продолжать отсасывать.
Продолжать отсасывать? Человеческие фигуры задвигались. Дверь открывается и закрывается.
Акушерка кладет руку Тенне на живот и вполголоса говорит:
— Постарайтесь потужиться, только спокойно, еще разок.
Огромный студенистый послед выскальзывает во влагалище вместе с «сорочкой», в которой находился ребенок. Акушерка осторожно тянет за пуповину, и послед тяжело плюхается в лоток.
Вокруг шелестит шепоток — непонятные слова: abruptio insufficiens[5].
Они долго стоят, рассматривая послед.
— Меня будут зашивать? — робко спрашивает Тенна.
— Нет, зачем же. У вас ни одного разрыва.
— Неужели правда?
Впервые за долгое время Тенна чувствует облегчение.
В час посещения появляется необыкновенно высокий мужчина в очках. На руках у него довольно большой мальчик в синем костюмчике — рыжеволосый, белокожий, со спокойными зелеными глазами на белом лице.
А, вот он какой, думает Рёрбю, входя в палату с кипящим чайником.
— Ну, как там насчет мировой революции?
Мария откладывает газету. Рербю наливает ей чай.
— Послушай, выброси-ка ты эти цветы, — говорит Рёрбю и тычет коротким пальцем в букет, стоящий на пол возле телевизора. — Не знаешь, что ли, что красное с белым приносит несчастье.
— Это цветы Тенны, — говорит Мария.
В коридоре слышны детские голоса, веселые, громкие. Дети врываются в палату. С грохотом опрокидывается стул.
— Рёрбю, Рёрбю, — кричат они, — дай нам ядовитого зеленого лимонаду!
Это, конечно, детки Сигне. Они еще слишком маленькие, поэтому могут выражать свои пожелания в повелительной форме.
Врач присаживается к ней на кровать.
— Ребенок умер?
— Нет, он жив. Он не дышал, но мы его отходили, подключили аппарат искусственного дыхания.
— Мальчик или девочка?
— Мальчик.
— Он что, очень маленький?
— Его вес кило восемьсот.
Какое-то мгновение врач колеблется, потом говорит:
— Но это не самое страшное…
Гигантские часы начинают бить.
— Хуже всего у него с ножками… — Он собирается с духом. — У него нет стоп.
На какую-то долю секунды реальный мир отдалился от Тенны. Или она отдалилась от него. Вес окружающее как то расплылось. Врача она видит словно через стекло. Видит, как он открывает и закрывает рот, и даже откуда-то издалека слышит его слова, но не воспринимает их. Они до нее не доходят.
Она холодна как лед. Произошло недоразумение. Почему он к ней обращается? Он принимает ее за другую.
Она слышит, как он повторяет то, что уже говорил. Ребенок не дышал, но мы вернули его к жизни. Он весит 1800 граммов, но, будь у него нормальные ножки, он весил бы граммов на двести больше.
Сейчас он в отделении для новорожденных. Группа специалистов уже взялась его обследовать.
— Ну что я могу сделать, — в отчаянии говорит врач. — Я же не виноват…
Ну конечно. Он тут ни при чем.
Он мерит шагами комнату, стараясь втолковать ей, что же именно произошло.
— Значит, он так и будет всю жизнь сидеть в коляске? — спрашивает Тенна.
— Я не очень-то разбираюсь в таких вещах, но, по-моему, крайне важно, что у него есть голени.
Андерс стоит перед Тенной белый как мел. Врач вышел, и они одни.
— Мне по телефону сказали, что хорошо бы мне все-таки приехать. С ребенком, мол, не все в порядке, но что именно — они не могут сказать.
— Это мальчик.
— Ну и что с ним?
— Он очень маленький — кило восемьсот.
— Ну и что?
— Но у него нет стоп.
Мгновение Андерс и Тенна смотрят друг на друга. Потом ее никогда не унывающий Андерс в отчаянии бросается к ней на кровать и зарывается лицом в одеяло.
Время идет. Но для них оно остановилось.
Они держатся за руки. Они обнимаются. Они пытаются осушить слезы на глазах друг у друга. Они не знают, как им быть, во что верить, на что надеяться. Знают только, что их постигло ужасное несчастье.
Но вот Тенна берет себя в руки. У нее получасовое преимущество перед Андерсом. У нее было чуть-чуть больше времени на размышления. Так или иначе теперь она старается вселить в него мужество, поддержать его дух.
— Вся наша прежняя жизнь, — говорит она, глядя прямо в его заплаканное лицо, — все стало так мелко в сравнении с этой бедой. — Она обнимает его за плечи. — Жизнь бросает нам вызов!
Мария стоит возле широкого окна в самом конце коридора. Она тяжело привалилась к косяку и смотрит вниз на опустевшую стройплощадку, где снег своим белым покровом одел строительные вагончики и механизмы. Ей так хочется поговорить с Сигне, но Сигне спит.
