— Прекрасно! Если вы действительно так настроены, тогда я могу подтвердить вашу догадку: многоводье и в самом деле дает основание подозревать нарушения в развитии плода. Нередко это бывает взаимосвязано. Поэтому мы и сделали вам в свое время рентгеновское обследование, а теперь вот ультразвуковое.
— По-моему, они там в ультразвуковом считают, что ребенок у меня слишком крупный.
— Я не думаю, что он слишком крупный. Я бы определил его вес не более, чем в три килограмма. Но точно утверждать трудно по причине все того же многоводья.
Он протягивает ей раскрытую историю болезни.
— Я хочу показать вам, что здесь написано, тогда вы, может, мне поверите. Видите, вот здесь:
Он чуть заметно улыбнулся. Мария сжала руки в карманах.
— Но ведь не все же, наверное, можно увидеть на этом вашем экране?
— Да, не все органы отражают ультразвуковые волны.
— А какие именно не отражают?
Он колеблется, потом отвечает:
— Пищевод и центральная нервная система.
Центральная нервная система и пищевод.
Значит, главное сейчас — эти два момента.
— Как вы думаете, может мой ребенок быть умственно отсталым?
Он внимательно смотрит на нее темно-карими глазами, потом отвечает:
— Нет, я так не думаю.
Он говорит, что он так не думает. Что ж, она ему верит. Он так не думает. Но он же и не исключает такой возможности…
Марии очень хочется спросить, почему он так не думает. Но она чувствует, что это уж слишком. Может вызвать раздражение. Их разделяет невидимая грань, и ей не следует эту грань переступать, если она не хочет разрушить только что возникшее между ними доверие.
И она решается задать последний вопрос:
— Насколько же велик, согласно статистике, риск какого-либо неблагополучия в моем случае?
— Да, пожалуй, не более пятнадцати — двадцати процентов.
Они встают и пожимают друг другу руки.
— Надеюсь, я не сказал вам ничего лишнего.
— Вам не случалось подвергнуться рентгеновскому или радиоактивному облучению в первые месяцы беременности?
— Нет.
— А не помните, вы не болели?
— Нет.
— Гриппом, например, в тяжелой форме.
— Нет, — говорит Андерс и смотрит на Тенну. — Все правильно. Она не болела. Все у нас было совершенно нормально.
— Может, вы принимали какие-то препараты?
— Никаких.
Старичок доктор сидит возле кровати Тенны и держит ее руку. В его руке она чувствует тепло, и это тепло помогает ей крепиться и не плакать. Эта добрая теплая рука с толстыми венами и рифлеными ногтями так отечески нежно обхватывает ее запястье.
— Вы совершенно уверены, что ничего не забыли?
— Да, совершенно уверена.
— Но ведь она родила слишком рано, — говорит Андерс. — Может быть, ножки просто не успели образоваться?
— Вот, оказывается, почему мне было так больно, — тихо говорит Тенна. — Это его культи тыкали меня в бок каждый раз, как он начинал шевелиться.
Врач смотрит на Тенну, потом на Андерса и снова на Тенну.
— Ну что ж, перед нами один из капризов природы. Ни в анамнезе, ни в истории болезни нет и намека на то, что могло бы объяснить эту аномалию. Но что случилось, то случилось, и этого не изменить. Возможно, какая-то инфекция попала, причины могут быть разные, трудно сказать…
Он кладет обе руки на руку Тенны.
— Я хочу дать вам совет — перестаньте гадать, почему так случилось. Постарайтесь больше об этом не думать. Гоните всех, кто будет без конца искать причину столь редкого дефекта у ребенка.
Андерс кивает.
— Только не считайте, что вы все уже хорошо продумали, что вы уже оправились от шока, на самом деле это не так. Реакция будет сказываться еще многие месяцы. И ближайшие недели будут для вас обоих самыми тяжкими. Отношения с окружающим миром страшно осложнятся для вас. Это будет гораздо труднее, чем ухаживать за ребенком, с чем вы, конечно, справитесь.
Он кивает в такт своим словам, как бы подчеркивая их значительность.
— А теперь пошли посмотрим ребенка. Я распоряжусь, чтобы персонал отделения для новорожденных разрешал вам навещать его когда угодно, в любое время суток, и самой за ним ухаживать.
Мария чувствует себя другим человеком. Легче стало дышать. А почему, собственно? Подтвердились ведь ее худшие опасения. Да, но это все-таки гораздо лучше, потому что теперь она хоть знает, чего нужно бояться. И прежде всего потому, что ее уважают как личность, как человека, который способен сам распорядиться своей судьбой. Да, в новом для нее чувстве уверенности это сыграло не последнюю роль.
Оконные стекла все в каплях дождя. Мария выдвигает ящик тумбочки, достает бумагу и шариковую ручку. Впервые за много дней у нее возникло желание написать Захариасу и своим родителям. Теперь она может сказать им, чтобы не беспокоились. Она в надежных руках и вполне доверяет клинике.
