Вспоминаем дальше в прошлое. Илона, которую я любил и называл своей женой. В Травене, до тюрьмы. Она объявила, что знать меня не хочет, через три дня после суда – дескать, она убийце не супруга. Затем Вероника; верней, не затем, а до. Нам обоим по девятнадцать лет, а уж как мы друг друга любили – для того в языке слов не придумано. Не уберег: утонула в морском прибое. Восемнадцать лет, Надежда. Тоже не уберег: ушла к другому. Семнадцать: сестрички Катя и Аля. Ухаживал за обеими, но, как говорится, за двумя зайцами не гонись. Шестнадцать: никого. Итак: до семнадцати Лен Техада девчонкам вовсе не интересен, затем у сестричек ему ничего не откололось, восемнадцатилетнего девушка бросила без жалости, в девятнадцать впервые узнал, чем любовь отличается от увлечения.
Теперь кошки. Эти от меня всю жизнь без ума, сколько себя помню.
Мужчины. За рукопашный бой я взялся в восемнадцать, когда они меня совсем достали; тренером была женщина. Получается, мужики начали ополчаться где-то в семнадцать с половиной.
Камни. Это – в двадцать лет, не раньше. С полгода я их изучал, а в двадцать один начал работать экспертом.
Итак, разброс велик. Если не считаем кошек, одна вешка – семнадцать лет, другая – двадцать. Обозначить как вешку Веронику и свои девятнадцать я бы не рискнул, поскольку добивался ее любви настырно и долго, а не получил на блюдечке, как от Марион и Юлькиной тетки. Ну и что?
Промелькнувшая звезда, в которого втрескались сестры Техада, – чем он их взял? Может, у него тоже была отдельная способность? Бешеная сексапильность, переданная по наследству и внезапно вылезшая у сынка в двадцать три года?
До того мне стало противно, кто бы знал! Как помоев в душу плеснули.
– Бред собачий, – сказал я громко, пытаясь убедить самого себя.
А в глубине, под помоями, свербит мыслишка: а вдруг так и есть? Ну-ка, Лен Техада, посчитай – сколько женщин тебя подвозили от границы до Летного? Скольких ты осчастливил поцелуем в щечку да невинным объятием? Сколько их теперь плачет, как лунная Ольга?
Хоть объявление на видео давай, чтобы убедиться в правильности подозрений. «Милые дамы, прошу откликнуться тех, кто сажал в машину светловолосого незнакомца в желтой майке и рабочих штанах». Допустим, отзовутся. Полдесятка ополоумевших баб – что прикажете с ними делать?
А ничего. Безответная любовь – не худшее из несчастий. Ничего не буду с ними делать. Я разозлился. Уж здесь-то я не виноват. И вообще все дичь и сущий вздор.
Но все же – если нет?
Не виновен, вынес я решительный вердикт. Не знал, не предвидел и предвидеть не мог. НЕ ВИНОВЕН!
Ладно, отмазался. А дальше что? Веселенькое положеньице – к женщинам не подойди, не обними, пальцем не тронь. Что ж я, монах какой?
Наоборот. Надо сколотить большой гарем, и буду я в нем султан. Одна беда – если при наложницах охрану не поставить, они друг дружке глаза повыцарапают. Где мне столько евнухов набрать?
Повеселел я, погладил Хрюнделя по тощему хребту.
– Мы станем искать одну-единственную, для нас предназначенную. Чтобы всю жизнь любить, и больше никого чтобы не надо.
Котенок еле слышно заурчал, словно вспомнил про свою обязанность.
На дорогу опустился белый глайдер с синим крестом и рыжей кошкой на боку, стал на обочине. Выскочила молоденькая докторица в коротком халате и, мелькая загорелыми коленками, заторопилась ко мне. Я вылез из машины, протянул Хрюнделя.
– Вот. Здравствуйте.
– Ой, крохотуля! Лапочка, – заворковала докторица, принимая котенка. – Что случилось?
– Упал с высоты.
– Вместе с вами? У вас лицо ободрано. – Она зашагала к глайдеру. Хрюндель слабо пищал. – Потерпи немножко… – Девушка открыла дверцу в салон: я увидел хирургический стол и аппаратуру. – Вам сюда нельзя, подождите. Милтон! – позвала она. – Займись хозяином. – И исчезла в салоне.
Из кабины вылез пилот с фляжкой в руке и пластиковым стаканом.
– Это зачем? – Я отступил. Не плеснул бы парень в лицо чем-нибудь едким.
Милтон добродушно усмехнулся:
– Это так, бодрит. Обычно отпаиваем истерических хозяек. – Он налил в стакан желтой пузырчатой жидкости. – Пейте.
– За здоровье моего Хрюнделя. – Я выпил; похоже на лимонад. Пожалуй, с каплей успокоительного.
Пилот слазил в кабину и вынес пару каких-то баллончиков.
– А теперь поднимите голову. Это – не – больно, – проговорил он с расстановкой, поймав мой подозрительный взгляд. – Обезболивающее и антисептик. Давай-давай, нечего жаться! Вот так. Закрой глаза. – Он аккуратно пыхнул в лицо; ободранному подбородку на миг стало холодно, затем все прошло. – Отлично, – произнес Милтон. – Сейчас пленку налепим, а бриться будешь завтра, – он прошелся по подбородку аэрозолем из второго баллона.
У меня от его заботы захолодело в брюхе. Вчера Герман жал руку, точно добрый знакомый, сегодня пилот возится и обихаживает. Вчера же, по слухам, влюбилась лунная Ольга. Уж не звенья ли одной цепи? Мужики перестали накидываться с кулаками, а женщины…
– Все! Впредь тебе наука.
Пилот неприязненно поглядел на меня и забрался в кабину: кончилось его доброе отношение. Значит, пока все по-старому, привычно; слава Богу.
