Думаете, я не посмел собирать изабельки на Десятом? Ошибаетесь. Их было много, и в них рыдала боль тех, кто остался в живых. Я взял отдельный мешок, чтобы не смешивать эти кристаллы с предыдущими, и закатывал их в горловину лезвием ножа. А руки горели огнем, и онемевшие пальцы едва шевелились, и рукава куртки потемнели от пота, который я вытирал с лица.
А потом – новая могила на Пятнадцатом. И еще ледяной обелиск с воткнутым альпенштоком, который я видел, взбираясь по тропе через снежник, когда подымался на перевал между Двадцатым и Двадцать Первым Приютами.
После Пятнадцатого я на все махнул рукой и за день покрывал расстояние, положенное на два дневных перехода. Концы между Приютами небольшие, рассчитанные на увеселительную прогулку, но проходить больше не хватало сил. Изабелла, до сих пор ласковая и добрая, вдруг словно обиделась и отвернулась от незваного гостя. Она больше не голубила, не утешала – земля под ногами стала чужой и зловещей. Снежные вершины сурово молчали или презрительно щурились, или встречали ядовитой усмешкой, а провожали недобрыми взглядами. Здесь холодило затылок ощущение опасности, и бросало в жар от вывернувшейся из-за поворота живописной коряги, раскинувшей сучья, точно ядовитые жала. Тут слабели ноги на спусках, когда подавался и катился вниз ненадежный камень, и заходилось сердце на подъемах, когда я полз буквально на карачках. Я добредал до очередного Приюта, обессиленный страхом – и за себя, и за тех неизвестных людей, которым торопился помочь. Изабелла убивала их, нанося удар за ударом; и почему-то я верил, что сумею их защитить. Если успею, если еще хоть кого-то застану в живых.
На Семнадцатом Приюте я бросил искать изабельки. Казалось кощунством подбирать капли чужого горя; да и не вынес бы я их прикосновений. Наплевать, сколько кристаллов я принесу, сочтут ли Максвеллы их количество весомым и достаточным. К черту Максвеллов, впереди гибнут люди – и я со всех ног бежал за ними по тропе.
Порой, когда становилось совсем скверно, я скидывал рюкзак, развязывал мешок и вытаскивал горсть добытых в начале пути кристаллов. Прижимал их к лицу, умывался их теплом и освежающей благодатью, слушал безмолвный ласковый шепот, а затем брел дальше. И сквозь всю эту муку, сквозь нескончаемый ужас пробивался свет серых Юлькиных глаз, долетал ее мягкий голос: «Лен, простите». Я бежал на ее голос, на этот свет; я любил Юльку – и находил в ней спасение.
А потом внезапно стало легче. В густеющих сумерках я освобожденно шагал по убитой тропе, и земля под ногами вновь стала надежной и крепкой. Слева темнел склон горы, справа синела прозрачная пустота, а над головой зажигались первые звезды. Ночной холодок добавлял ногам резвости, и я спешил, как на праздник, зная, что идти осталось немного.
И наконец увидел вдали золотую звезду костра – живую, горячую.
Я кинулся было бежать. Однако вскоре опомнился и вновь перешел на шаг, ступая как можно тише. Незачем врываться ураганом и пугать людей до смерти.
До них оставалось метров тридцать. Над землей растекался аромат дымка, и далеко ложились бледные отсветы пламени. На бревнах сидели четверо – молчаливые, утомленные, хмурые. Я отчетливо видел профиль хрупкой девушки с длинными золотыми косами; лицом ко мне, за костром, прижались друг к другу черноволосая девушка и очень похожий на нее широкоплечий парень. И еще один человек сидел ко мне спиной – на фоне пламени я видел только его силуэт.
Остановившись в круге бледного света, я тихонько свистнул. Они вздрогнули, вскинулись; тот, что сидел спиной, обернулся. Против огня я не мог рассмотреть лица.
– Здравствуйте, – сказал я.
Несколько мгновений они вглядывались; черноволосые похожим движением прикрыли глаза от света костра. Я сделал пару шагов вперед.
Девушка с золотыми косами несмело улыбнулась.
– Вечер добрый. Подходите, садитесь, – широкоплечий парень радушно повел рукой, приглашая к огню.
И вдруг тот, чье лицо я не мог разглядеть, перекинул ноги через бревно и поднялся. Высокий, худощавый, с виду не шибко сильный.
– Техада, – ошеломленно вымолвил он. – Ей-богу, это Ленвар Техада.
Я узнал его голос. И проклял тот день, когда пустился догонять погибающую туристскую группу.
Я его ненавидел. Он стоял на свидетельском месте, положив руки на деревянный барьерчик, и в зале суда отчетливо звучали его слова:
– …правду, только правду и ничего, кроме правды.
Со своей скамьи, я видел его в профиль. Высокий, белокурый Элан Ибис держался прямо и внешне спокойно. Он был в черном, но на рукавах куртки золотом выткано название фирмы, товары которой он рекламировал: «Макрокосм». Вот такой у него траур – даже в суде без рекламы не обошлось. И я его ненавидел, поскольку знал, что он будет лгать.
