— Да, меня это обидело, — говорит она, и на лице Волкодав проскальзывает удивление, которое она тут же подавляет. — Я всегда думала, что буду как они — работать над сложными заданиями, стану важной для своего ковена. И да, вы скажете, что это глупо, — она шмыгает носом, но продолжает, — и, наверное, будете правы. Но я так хотела быть как они, я так к ним тянулась, а папа просто сказал, что все будет хорошо и что ему нужно поговорить с Мартой, пока есть время.
Она делает паузу, ждет, что Волкодав что-то спросит, но та молчит. Алёна не замечает, как принимается то сминать, то расправлять салфетки.
— Если он знал, что может не вернуться, почему говорил с Мартой? Почему он выбрал чужую ему женщину, а не свою единственную дочь?
— Боюсь, мы никогда этого не узнаем, — абсолютно ровно отвечает психологиня.
В дверь кто-то стучит, причем настолько настойчиво, что это несколько удивляет. Конечно, в школе остаются сотрудники даже после того, как все обучающиеся уходят. Но разве в вечер пятницы им не нужно быть где-то со своими семьями?
Волкодав подчеркнуто игнорирует стук, но он повторяется снова.
— Я занята! — почти рявкает она, и от раздраженных интонаций в ее голосе становится неуютно. Алёна косится на нее и замечает выражение неудовольствия на лице женщины, когда в дверь повторно стучат.
— Может, это важно. Я могу подождать.
Волкодав встает из-за стола, и из соседнего кабинета, сопряженного с основным, раздается звук открывающегося замка, а потом ее резкий голос:
— Я же просила не прерывать меня, когда я работаю. Особенно, когда я провожу сессию.
— Мария Андреевна, тут такое дело…
Тихий голос ассистентки почти смолкает, и Алёна решает не прислушиваться. Вместо этого еще раз шмыгает носом и утирает лицо. Мусорное ведро приходится поискать, но ей это удается, и смятые измученные салфетки отправляются туда. Выглядит она сейчас, наверное, не лучше этих салфеток.
— Зайди ко мне через полчаса, Саша, — уже спокойнее произносит Волкодав, закрывает дверь и возвращается в кабинет.
Алёна встречается с ней взглядом и несколько неловко улыбается. Она ждет, что сейчас психологиня спросит, как она себя чувствует. Уточнит, могут ли они продолжить, но ничего подобного та не говорит. Как будто Алёне показалось, что она разглядела в женщине человечность.
Волкодав возвращается на свое место, закидывает ногу на ногу и напрямую спрашивает:
— И все же ты сказала, что злишься именно на маму. Почему не на них обоих?
Действительно — почему?
Алёна никогда не задавала себе этот вопрос. Никогда даже на секунду не задумывалась, о том, что в произошедшем стоит винить их обоих. Для нее ситуация всегда была простой донельзя.
— Она не попрощалась, — коротко отзывается она.
Ручка скользит по белой бумаге ежедневника, но на этот раз она решает не заглядывать туда. Какая разница, что там про нее пишет Волкодав? Может писать все, что ей вздумается. Алёна отворачивается и почти с облегчением замечает, что слез больше нет.
— Только поэтому?
— Еще потому, что она не сказала мне о своих способностях, — добавляет вдруг, но решает не углубляться. Сначала нужно самой разобраться с трансом, а потом посвящать окружающих в то, что она может или не может делать. — Знаете, скольких психологов мне пришлось обойти после ее исчезновения? Именно ее, не папиного. Я не разговаривала ни с кем неделю, когда они не вернулись. Прогуливала школу, в итоге меня отправили к психиатру, когда документы о смерти родителей были готовы и прошли поминки. Ненавижу психиатров. Ненавижу то, через что она заставила меня пройти.
И речь уже не о маме.
Точнее не только о маме.
Перед глазами встает лицо Марты — участливой, обеспокоенной и старающейся выудить из нее хотя бы несколько слов. Как же она тогда ее раздражала. С не заканчивающимися вопросами, с дурацкими уговорами, что нужно пойти в школу, что скоро экзамены, что нужно продолжать жить.
Эти воспоминания настолько живы, что Алёне хочется от них не просто отмахнуться. Ей хочется избавиться от них. Вычеркнуть из своей памяти, оставить жирные черные пятна на их месте.
Забыть.
Обратить все в пыль, как ее семья обратилась в нее в ту злополучную зиму.
— Нам нужно заканчивать, — подсказывает Волкодав, и Алёна тупо кивает. — Я буду рада, если ты подумаешь над моим вопросом еще раз до нашей следующей встречи. Попробуешь?
Алёна кивает еще раз, смотря куда-то в сторону, хотя прекрасно знает, что ни за что не станет мысленно возвращаться в то время. Честно говоря, она теперь вообще сомневается, что вернется в этот кабинет в следующую пятницу.
Но она поднимается из кресла, закидывает сумку на плечо и цедит:
— Хорошего вечера, Мария Андреевна.
— До свидания.
Домой идти не хочется. Идти вообще никуда не хочется. Сесть бы и тупо сидеть.
Так она и поступает, выйдя во двор школы и опустившись на одну из лавочек.
Слово «свидание» все еще кажется несколько странным, пока она ищет по картам то самое кафе, про которое написала Лета, предлагая выпить лучший чай в городе в тихом и атмосферном месте. Но именно это слово и употребила Лета, позвав Алёну на встречу.