Я побрел к автомату с напитками. Отдуваясь, выхлебал банку пива, взял вторую. Теперь маленькими глотками. Жизнь налаживалась, и тут как раз ожил мой механический знакомец.
– Начальник пассажирской службы, слушаю вас.
– Приветики. Мне нужен билет до Кормушки.
– Цель полета?
– Блин, еще один. Никакой цели. Просто погулять, вспомнить былое. Я – свободный гражданин свободного Париса. Что, не имею права?
– Имеете. Просто необычно. Но не запрещено. Секунду. Терминал крякнул и выплюнул пластиковую карточку.
– Рейс через два часа. Счастливого пути.
На стене зала – схематичное изображение скопления астероидов, в просторечии – «Кормушки». Наша планета бедна металлами и радиоактивными элементами, приходится добывать их в рое осколков. Космическая катастрофа когда-то разорвала безымянную несчастливицу на тысячи кусков каменной требухи, и теперь добытчики- трапперы ковыряются в них, ища богатые железом, титаном или ураном.
Кто-то называет трапперов падальщиками. Стервятниками, копающимися в останках. Дурак этот «кто-то».
Лучшие годы я провел в крохотной корабельной рубке. Топливо дорого, и каждый килограмм, каждый кубический дециметр – на счету. Уворачиваясь от шальных метеоритов, крутясь по немыслимым траекториям, вчитываясь в пластиковую ленту спектрограммы.
Бессонные сутки, крепкий кофе и табачные таблетки: курить на корабле заказано, не выдерживают очистители воздуха. И каждый раз – надежда: вот, сейчас, спектрограф выдаст желанное. Красную полоску медной жилы или скачок счетчика излучения, поймавшего урановое скопление.
И – разочарование пустых рейсов. Ковыляешь на базу и думаешь: на какие шишы лететь в следующий раз, если продавец топлива ждет у шлюза с разводным ключом, чтобы выбить долги.
И адреналиновый фейерверк, когда безнадежный маршрут вдруг выводит на богатый металлом осколок. Дребезжа от нетерпения, матерясь на медленный бортовой компьютер, лихо заходишь по дуге – и лепишь на километровый булыжник нашлепку автоматического добывающего комплекса. Возвращаешься римским триумфатором, волоча на магнитных тросах ворох контейнеров с рудой.
Мило улыбается топливный, пряча за спиной разводной ключ:
– Макс, не забудь в следующий раз заправиться у меня. Кредит открыт, качество отменное, ты же в курсе.
После раздачи долгов – загул на неделю, а то и две. Собутыльники-коллеги:
– Везунчик ты, Макс.
А потом опять – в рубку. К звездам. В одиночный поиск. В самые глухие, нехоженные места, где лидары и радары сходят с ума от помех; и только интуиция, нюх выведут тебя на добычу.
Ремонтник покачает головой:
– Движок еще фурычит, а обшивку пора менять. Вся, как решето, от микрометеоритов. И магнитки…
Я и так знаю, что третий и одиннадцатый магнитный тросы не держат заряд. А обшивка… Ну что обшивка? Да, дырявая. Только денег где взять? Вот найду богатый астероид – тогда, может быть. И новая обшивка, и тросы, и отпуск на Парисе.
А пока – на работу. На то и Кормушка. Кормилица.
И звезды в блистере подмигнут:
– Давай, Макс.
И заправщик:
– Баки полные. Удачи, Везунчик.
Черт бы побрал это мое везение.
Шум, писк и смех. В накопитель разноцветным ворохом вваливаются дошколята – десятка два, в слепящих катафотами комбинезончиках. Воспитательницы сорванными голосами умоляют:
– Петя, куда ты побежал?
– Раз, два, три… Опять сбилась.
– Парами! Построились парами.
Экскурсия на орбиту. Будут, захлебываясь восхищением, таращиться в иллюминаторы на Парис, искать огоньки своего поселка. А потом пилот выключит на пять минут бортовую гравитацию, и они будут болтаться елочными игрушками под потолком кабины, замирая от ужаса и восторга невесомости.
Воспитательницы, смахивая пот, увели свой табор. Я опять помрачнел. Дети…
Лицо жены, изуродованное злостью:
– Сколько можно пить? Господи, когда ты забудешь свои трапперские замашки?
– Не ори, дура. На свои пью. Я тоскую, понимаешь? По Кормушке. По кораблю. По ребятам.
– По собутыльникам ты тоскуешь! Пять лет эта пытка. Я больше не могу. Подаю на развод.
Я потянулся к ней. Пробормотал:
– Давай родим ребеночка. Все и наладится.
Тогда она сказала то, о чем молчала пять лет:
– Какой еще ребеночек? Урод без рук, без ног?
– Почему урод? – отшатнулся я.
– А кто еще? Ты забыл, кто ты? Ты – траппер. Лучевая второй степени, от тебя прикуривать можно. Только уродов рожать. Дай бог, чтобы человеческих, а не чужого какого-нибудь, с хитиновым панцирем.
Потом она пыталась извиниться. Я не слушал. Хлопнул дверью и ушел. Выбросил комм, раскалившийся от вызовов.
Антирадиационный подбой на корабле надо менять ежегодно. Сколько раз я пропускал плановое обслуживание? Тяжелый скафандр стОит, как две заправки. А легким можно пользоваться полчаса. Ну, час – это если нет солнечной бури. У нашей красной старушки Алтимы характер сварливый. Плюется жестким излучением регулярно.
Сколько раз я выходил в космос в легком? Когда заедали тросы. Когда заглючил добывающий комплекс на астероиде. А когда потерялся напарник? Пять или шесть часов прошло, пока я нашел его в расщелине.
