Ким выползла из клетки, отряхнула спортивные штаны от мусора и соломы и вышла за Цезарем во двор, под солнечный свет.
В пальцах ног покалывало от притока крови.
Тачка была перевернута, гравий высыпался. Ясин лежала на земле, бабушка молча била ее тростью. Аманда бросилась к тачке, подняла ее, схватила лопату и принялась сгребать гравий назад, в тачку.
— Это что? — Цезарь указал на тачку мачете.
— Просто несчастный случай. — Аманда посмотрела на него.
— Несчастный случай. И почему же он произошел?
Бабушка опустила трость и, дыша открытым ртом, отступила. Ясин так и лежала, глядя перед собой.
— День жаркий, нам хотелось пить, — объяснила Аманда.
— И ты высыпала гравий, чтобы привезти воды? — спросил Цезарь.
— Нет…
Аманда дрожащими пальцами застегнула верхние пуговицы пропотевшей насквозь блузки.
— Стоит мне отвернуться — и вы делаете вид, что правила ничего не значат, — заговорил Цезарь. — Что это с вами? Что вы станете делать без меня? Будете сами заботиться о себе, сами добывать еду и покупать украшения?
— Простите. Нам просто хотелось пить.
— Значит, Бог, по-твоему, не знает о ваших нуждах? — Цезарь повысил голос.
— Он…
— Все начинается с недовольства, — перебил Цезарь. — А от недовольства и до мыслей о побеге недалеко.
— Она ничего такого не имела в виду, — заговорила бабушка. — Она…
— Вы сами вынудили меня ужесточить наказания, — рявкнул Цезарь. — Я этого не хотел, я не хотел сажать вас под замок.
— Я никуда не убегу, — заверила его Аманда.
— Ты что, собака? — Цезарь облизал губы.
— Чего?
— Собаки не сбегают, — проговорил Цезарь, глядя на нее. — Если ты собака, то почему стоишь не по-собачьи?
Аманда с отсутствующим лицом положила лопату в тачку и опустилась перед ним на четвереньки.
Блуза выбилась из юбки, обнажив блестящий от пота крестец.
— Фанни пыталась сбежать, Йенни пыталась сбежать. Еще кто-нибудь хочет попробовать? — спросил Цезарь.
Он схватил Аманду за волосы, задрал ей голову и полоснул мачете по шее с таким звуком, с каким топор втыкается в полено. Аманда завалилась вперед, тело несколько раз дернулось и застыло.
— Я займусь ею, — прошептала бабушка и положила руку на кулон, свисавший с ее шеи.
— Зачем? Она не заслуживает погребения. Пусть гниет на обочине шоссе.
И Цезарь зашагал к дому.
Ким, дрожа, стояла возле трупа Аманды и смотрела, как Цезарь тянет через двор удлинитель, как втыкает в него штепсель болгарки.
Следующие несколько часов прошли как в тумане. Цезарь распиливал труп, а Ким и Ясин рассовывали отпиленные части по пластиковым мешкам и заматывали их скотчем. Мешки они относили в прицеп фуры.
В последний мешок, с головой и правой рукой, Цезарь швырнул бутылку воды, несколько украшений, сумку и велел бабушке выбросить мешок куда-нибудь подальше.
Мия Андерсон сидела напротив соцработницы, ответственной за рассмотрение ее дела, в комнате на первом этаже.
Кружка с кофе у нее в руках успела остыть.
Что бы ни происходило с Мией, ее всегда преследовало чувство одиночества.
В детстве о ней никто не заботился. Необходимость содержать себя в чистоте и что-нибудь есть целиком и полностью лежала на ней. В семь лет Мия обнаружила своих родителей в ванной, мертвыми. Передозировка фентанила. Мия попала сначала в одну временную семью, потом две недели провела в приемной семье в Сандвикене, но разругалась с другим ребенком.
Мия красила свои светлые, как у матери, волосы в голубой и розовый цвет. Густо мазала брови и ресницы, жирно подводила глаза. Кривые зубы придавали симпатичной, в общем, улыбке зловещее выражение.
Мия носила черные джинсы, тяжелые ботинки и мешковатые кофты.
Она уже поняла: доброты в людях нет. Все просто используют друг друга. Нет ни настоящей любви, ни истинного сочувствия, есть только красивые слова.
Как в той брошюре: ориентированный на результат торговый агент придерживается методов, доказавших свою эффективность.
Мия ненавидела эту систему.
Совершенно очевидно, что некоторые дети никому не нужны.
А те, кому они все-таки нужны, сами те еще типы.
Памела звонила сегодня, но Мия не ответила. Когда Памела через пять минут позвонила еще раз, Мия заблокировала ее номер.
— Что думаешь, Мия?
— Ничего.
Соцработнице было лет пятьдесят. Седое каре, на необъятной груди — очки на золотистой цепочке.
— Я понимаю, что ты расстроилась из-за отказа комиссии.
— Да ладно, ничего.
Время, проведенное с Микке, было единственным в жизни Мии периодом, когда ей казалось, что у нее есть семья. Но и потом, когда Микке посадили, она не смогла осознать, что была влюблена в него, что он хорошо обращался с ней только потому, что она добывала деньги воровством.
— До того как попасть сюда, ты жила в двух приемных семьях.
— Да, ничего не вышло.
— Почему?
— Спросите у них.
— Я спрашиваю тебя.
— Ну, там надо было мило улыбаться, а я не из таких, и меня это иногда раздражало. Люди хотели решать за меня, а сами ни фига про меня не понимали.
— Мы собираемся провести дополнительное психиатрическое обследование.
— Я не псих, вот уж точно не псих. Я просто не вписалась в семью такой, какая есть.
— А сюда ты вписываешься, — без улыбки заметила соцработница.
