– Мне пришлось стать добровольцем, – глухо сказал пацан. – По-другому никак. Родители настаивали. Им надоела скучная жизнь. Немудрено, когда кругом все только и делают, что кричат о радостях идеального мира. А мы ложились спать в десять… Я, дурак, сначала за них радовался. Свобода выбора, все дела. Потом сестра принесла домой алкоголь. Крепкий виски. Она напилась и пришла ночью ко мне. Трахаться, как вы говорите. Сестра. Лезла под одеяло, облизывала мне грудь и лицо, просила, требовала, хотела… Я отказал, и она сбежала. Родители переехали на следующий день. Они разозлились, потому что я передумал инвакцинироваться. Понимаете? Я чувствовал язык сестры на своих щеках. Это зло. Чистое неразбавленное зло.
Руки Джимми дрожали сильнее. Сестра лежала на полу, едва перебирая пальцами. Тут только я понял, что в комнате сладко пахнет «травкой», запах которой сейчас перемешивается с запахами крови. На тумбочки у кровати стояли пустые и начатые бутылки. Валялись презервативы, вибраторы, фаллоимитаторы, разные эти штуки из БДСМ. Мне сделалось дурно. С моим-то стажем…
– Вкачаешь столько добра, сведешь ее с ума, – предупредил я. – Джимми, послушай, в жизни всякое бывает… Остановись на родителях. Я понимаю, может быть, они свернули ей мозги. Но всегда есть шанс… Реабилитационные центры, в конце концов.
– Может быть, сэр. Но я не просил этого идеального мира. Я хотел бы оставаться ограниченным, дебилом, но добрым, понимаете, абсолютно добрым, вместе с семьей.
Я прыгнул на него. Иметь дело с юнцами не мой конек, но я был старше, опытнее, сильнее. Мы возились на полу, у подножья окровавленной кровати, хрипели, сипели, стонали. Джиммы вышиб мне передний зуб, он старался выжить, но я придавил его голову коленкой, отобрал шприц и всадил ему в раскрытый правый глаз.
Высадил все, что было в шприце. Без остатка.
Добро, знаете ли, иногда побеждает зло.
Люди, не желающие жить в идеальном мире профессора Рихтера, увы, покидают его навсегда.
Когда Джимми умер, я поднялся.
Девушка сидела у стены, поджав коленки, и разглядывала меня сквозь спадающие на глаза пряди. Я видел её широкие черные зрачки, заполнившие радужки. Можно ли было ей помочь? Неизвестно.
Мне вдруг отчаянно захотелось свежего воздуха. Я подошел к окну, открыл его и долго, жадно пил холодный ветер, пока не заболели зубы. Потом я позвонил в контору и сообщил о происшествии. На этом смена закончилась.
Я вышел на улицу, сверился с часами и направился к воздушному порту, где меня ждал арендованный на юбилей дирижабль. Я планировал пить, трахаться, блевать, нюхать, курить и убивать, как все свободные люди этого идеального мира.
Про избу, что на отшибе стояла, недоброе говорили. Да и про хозяйку саму – не меньше. Что, мол, если забредет на огород ее какая-нибудь скотина, коза, там, или корова – непременно потом заболеет. Ребятня босоногая за подвиг почитала ночью через плетень перемахнуть да заглянуть в окно, а то и до утра просидеть под ним, в три погибели скорчившись. А потом рассказывать, что до рассвета лучина горела да жужжало колесо прялки.
Но если приключалась с кем хвороба, немочь нападала – все одно, за Белый Яр шли да уже от калитки начинали кланяться и просить:
– Не оставь, Меланья, помоги! Занедужил дед, не встает с полатей!
Никогда еще хозяйка не отказывала. Бывало, и дело на середине бросала – хлеб недопеченный, скотину недоеную, избу неметеную – так и шла сразу.
Придет, травок заварит, побормочет что-то – глядишь, и отступит хворь.
Те из просителей, кто поумней, сразу предлагали в ответ воды наносить, или дров нарубить, или порог покосившийся поправить. На пироги зазывали, угощали лесными ягодами и медом. Меланья подарки с поклоном принимала, за услуги благодарила – и расходились все друг другом довольные.
Но стоило кому-нибудь о плате хоть словечко проронить или кошель с медью сунуть, сразу хмурились брови, губы в нитку поджимались:
– Ничего мне не надо. Смогла – помогла. Все ж люди…
Словом, хоть и говорили разное, но любили хозяйку, за глаза звали – наша Мила, и в обиду чужим не давали. А летом и осенью, когда муж ее в дружине за князя воевал, частенько заглядывали – по хозяйству помочь.
Так и жили.
Лето в этот раз выдалось сухое, дымное, заполошное. Поговаривали, пшеницы мало уродилось, яблоки в садах еще в завязи наземь попадали, грибов в лесу – тех и туеска не наберешь. Но белоярских напасть миновала. В низине земля не так уж сохла, а может, пряжа, в колодец брошенная, Мокоши подношение, помогла… Кто знает. Все одно – голода не боялись.
Но то у Белого Яра.
В других местах куда хуже было. Кое-где, слухи ходили, и вовсе дома по сухому времени от искры или молнии, как пакля, заполыхали – целыми деревнями выгорало. Кто выживал – в город тянулся, там всяко работа есть, а значит, и крыша над головою, и миска похлебки. Иные же – зверям, не людям родичи – в кучи сбивались и грабить шли своих же соседей. К таким вот волчьим стаям порой вожаки примыкали – люди лихие, разбойные.
Хоть и были такие подорожные вольницы небольшие, человек по десять, но боялись их похлеще мора.
