Долго ли, коротко ли – стих дождь. Разбежались тучи, посеребрила луна листья мокрые, траву и плетень дальний. Нахмурился вожак: хоть пили все простую воду, но захмелели, как от вина. Один глаза закрыл, сонный. Следом за ним другой на руки сложенные голову уронил. А Меланья знай себе нить из кудели тянет… Отяжелели у вожака веки, свинцом тело налилось. Лунный свет из-за ставней в глаза бьет, и чудится разбойнику, что распустились у хозяйки косы, до самого пола свесились волосы. Веретено растет, все больше и больше оно, скоро уж в рост человеческий сделается…
Встала Меланья с лавки, подошла к тому разбойнику, что у самого края спал – и рукой по голове ему провела. Потянулась к веретену тоненькая ниточка. Закрутилось оно снова, да только уже не кудель прядет – плоть человеческую.
Распахнулось окошко, лунный свет заливает горницу, будто молоком. Тихо поет хозяюшка…
Спряла одного разбойника – к другому обернулась… Последним вожак остался. Зацепила от него нитку хозяйка – и вздохнула.
– Что ж ты пошел за мной, человек? Али не видел, что тени я не отбрасываю? Али не заметил, что под дождем на мне платье сухое было, только платок вымок? Зачем тебе злоба и жадность глаза застили? Не ходить тебе по деревням больше, не требовать серебра, не пугать чужих жен. Радуйся, что не сестре моей под руку попался – та и вовсе заживо прядет.
Сказала так – и рукой по глазам его провела. Уснул вожак вольницы подорожной, спряла его хозяйка – а он и не почуял.
Ночь миновала, утро и день. А вечером пастушок в деревню вернулся радостный – лошади на луг забрели. Без сбруи, без подков – совсем ничейные. Долго спорили, что с находкой делать, да потом староста велел Меланью позвать. Ее, мол, дело сторона, как скажет – так и будет. Только раз она глянула на лошадей и посоветовала:
– Продайте и деньги поделите, что тут судить…
А как грянули морозы, инеем ветки расписали – воротился муж Меланьин, любимый да ненаглядный. Многим друзьям чужеземные гостинцы привез, а самые богатые – жене своей верной.
Да только она сама его встречать с подарками вышла. А он смотрит, обнимает ее и смеется:
– Краса ты моя ненаглядная! Хоть сирота, а такая рукодельница – как не вернусь домой, каждый раз меня обновкой радуешь!
Мрачный старик Харон перевозит души мёртвых через Стикс, лишая их последней надежды.
Иногда я смотрю, как Леся сидит в кресле – сгорбившаяся, с трясущимися руками, с пустым взглядом выцветших глаз, устремленных в пустоту – и размышляю о том, существует ли вечная любовь?
Фотография: нам по двадцать пять лет, берег моря, сочный, наполненный красным, закат. Я захватил фотоаппарат, сделал девять кадров. Получился один. На фотографии Леся улыбается и щурится, выставив руку с раскрытой пятерней.
Ничего общего со старухой, руки которой трясутся так, словно где-то внутри на полных оборотах работает дрель.
Ей нужно полчаса, чтобы добраться из комнаты в кухню. Тихое шарканье тапок, цокот зубов, ударяющихся друг о дружку, скрипучие вздохи, тихие проклятия – вот чем насыщены наши дни. Два человека, запертых в старости.
Последние семьдесят с лишним лет я сижу в инвалидном кресле у окна и смотрю на улицу. Мне интересны любые мелочи – капли дождя на стекле, играющие дети, мамы с колясками, застрявший в снегу «Жигуленок» или водитель асфальтоукладчика, заснувший на лавочке у подъезда. Я могу часами наблюдать за тем, как осыпаются осенние листья с деревьев. Всё, что угодно, лишь бы забыть на мгновение об окружающем мире.
Когда я все же поворачиваю голову, вижу привычную до тошноты обстановку (встроенный шкаф, старая кровать на кривых ножках, тумбочка, ламповый телевизор, укрытый белой тряпкой, словно покойник, бра, кресло, торшер у батареи, старые ковры – один на стене, второй на полу), вижу Лесю и спрашиваю сам себя: неужели это и есть любовь? При взгляде на нее внутри меня что-то поднимается, рвется сквозь дряблую кожу наружу, сквозь глаза, рот и ноздри, царапает коготками ненависти, причиняет невыносимую боль.
Иногда я знаю ответ на свой вопрос. Иногда – нет. Чаще всего хочу его забыть. Потому что страшно.
