На почту упало сразу два сообщения. Где-то в спящем городе биолюди отчаянно жаждали новых ощущений, но не справлялись с ними.
На заднем сиденье заворочался паренек без лица.
Я вышел из автомобиля, распахнул дверцу, вытащил молодняка за ноги и усадил на тротуар. Паренек пытался уцепиться пальцами за мою куртку, жужжал окулярами и что-то неразборчиво мычал.
– Не помрешь, – бормотал я, ища в карманах сигарету. Руки внезапно задрожали. – Такие, как вы, просто так не дохнут. Я тебе сейчас скорую вызову, нормальную. Поживешь в настоящем, поймешь, что тут да как, да? Все ваши беды от того, что вы нихрена не знаете о настоящих чувствах. Ну совсем ни капельки.
Я оставил его сидеть на тротуаре, а сам пошел в темноту, на ходу закуривая. Мне вдруг захотелось, чтобы у Глеба и Маришки все было хорошо, по-настоящему, без синтетики. Наверное, в современном мире такое еще возможно.
А еще захотелось отключить легкие, заменить их на настоящие и вдохнуть нормальный ночной воздух. Как раньше.
Когда Влади вернулся с матерью из больницы, ему уже ничего не хотелось – только лечь и уснуть.
В четырнадцать лет врачей бояться стыдно, но сегодня его напугали до чертиков. За две недели обследования на Влади никто даже не взглянул хмуро – не то, что голос повысить или, скажем, обругать за нарушение режима. И чем больше скапливалось в личном деле бумажек с результатами анализов, снимками и заключениями, тем улыбчивей становились врачи и доброжелательней – медсестры. Апельсины, шоколадки и комиксы появлялись на столике в палате будто сами по себе, а дежурная сестра, толстенькая и вечно заплаканная любительница сентиментальных романов, вечером то и дело заглядывала и спрашивала нежным голоском:
– Ничего тебе не нужно, соколик? Ты скажи, если чего надо, не стесняйся.
Мать сидела в больнице неотлучно, даже ночевала в приёмном покое. Временами она брала у врача личное дело Влади, вчитывалась в блеклые бумажки, истыканные синими штампами, и почему-то кусала губы.
Самому Влади заветную папку с заключениями никто не давал.
И от этого мурашки по спине бежали, а в голову лезли всякие дурные мысли.
А сегодня главврач позвал мать в кабинет и о чем-то проговорил с ней целых два часа. Вышла она с покрасневшими глазами, бледная, но – удивительное дело – улыбающаяся.
– Пойдем, – сказала она. – Больше нам тут делать нечего.
– Нашли, почему башка болит постоянно? – буркнул Влади. От больничной одежды, кажется, все тело чесалось. Натянуть обычные джинсы с футболкой и влезть в разношенные кеды стало уже навязчивой идеей. – Две недели продержали, ё-моё… Математичка меня убьет.
– Нашли, – материна улыбка стала шире, а глаза вдруг повлажнели. – Ничего особенного, говорят. Вегето-сосудистая дистония. Возраст такой, скоро пройдет. Если сильно болеть будет, мы тебе укол сделаем. Нам лекарство хорошее выписали, слона вылечить можно, – и она потрепала его по голове. Рука была холодной, как лед. – А насчет математики – даже и не задумывайся. Врач вообще тебе посоветовал месяц-другой отдохнуть. Хочешь, я отпуск возьму, вместе на море съездим?
Влади представил море – жара, песок, соль, духота – и башка тут же заныла.
– Нет, – он поморщился. – Обойдусь.
У ворот ждал отец с машиной. Он не улыбался, не шутил, в отличие от врачей, но почему-то без споров позволил Влади сесть на почетное переднее сиденье, которое всегда занимала мать, а радио с любимого «Ретро» по первой же просьбе переключил на «Рокс».
Доехали быстро.
Дома Влади сразу убежал в душ – отмыть ненавистный больничный запах, а потом завалился в комнату – спать. Голова опять разболелась, так что компьютер даже и включать не хотелось. И еще – тошно было от всего. Как будто самая основа мира уже раскололась, а он, Влади, еще об этом не знал.
Отец с матерью вполголоса ругались на кухне, и до комнаты иногда долетали обрывки фраз:
– …два месяца, сказали. И это в лучшем случае…
– …говорить ничего…
– …какой еще бабке? Если даже тут…
– …прав, конечно. Да, да, прости. Пусть поживет у твоей матери. Ему же там понравилось вроде, а на учебу глупо…
Влади поморщился, нашарил под подушкой наушники, заткнул уши и тихо включил музыку.
В последнее время засыпать без этого было все труднее.
К рекомендации врачей «отдохнуть в тишине» мать отнеслась со всей серьезностью. Взяла на работе отпуск, заставила и отца то же сделать и на следующий же день огорошила Влади новостью:
– Баб Ядзю помнишь? Ну, папину маму? Мы вот с Олегом посоветовались, – оглянулась на мужа, бледно улыбаясь, – и решили, что тебе полезно отдохнуть будет. А классной твоей я уже позвонила, она разрешила тебя на каникулы забрать на два месяца пораньше. Не переживай, с экзаменами мы все устроили.
У Влади, еще с нового года жившего с чудесной перспективой остаться на второй год, как камень с сердца упал. К тому же баб Ядзя в деревне жила, там тихо было – не то что в городе, напротив завода, где каждый день что-то грохотало над ухом.
Вещи собрали за два дня, купили билет на поезд – и поехали.
