Влади тяжело поднялся на ноги и попытался взобраться на алтарный камень. Но голова так кружилась, что за край-то зацепиться было невозможно, не то, что подтянуться и на площадку выбраться. Содрав ногти до крови, Влади беспомощно сполз на землю, обхватил коленки и замер.
Глаза щипало нещадно.
– Зачем пришел?
Змеев голос, как всегда, шел откуда-то сзади.
Влади выдохнул прерывисто – и признался честно. И себе, и ему.
– Прощаться…
Змей фыркнул сердито и сел перед Влади на корточки.
– А знаешь, что в том мешочке было? – спросил вкрадчиво и сам же ответил: – Прядь твоих волос, платок с каплей крови и твое полное имя.
– И что? – буркнул Влади сердито. Слезы высыхали, а с сердца уходила страшная тяжесть, которая росла весь этот месяц.
– Знаешь, что твоя бабка сделала? – змей быстро наклонился и сгреб волосы Влади в горсть, заставляя голову вверх задрать. Глаза у змея были страшные; не злые даже – голодные… – Тебя мне отдала. Всего, с потрохами.
И, прежде чем Влади эти слова осмыслил, он подался вперед… и в грудь Влади толкнулась уже громадная змеиная голова.
– Ой, мама!
Влади дернулся, вжимаясь в камень, а змей захохотал:
– Нет у тебя никакой мамы теперь! Никого нет, кроме меня!
И, изогнув золотое тело, заключил Влади в кольцо. А потом еще в одно, и еще, пока он не оказался опутанным змеиным телом с головы до ног. Кольца сжимались сильней и сильней, и через некоторое время дышать стало невозможно. Что-то хрупнуло в груди, на губах появился соленый вкус… а потом змеиные кольца вдруг распались, и Влади остался один-одинешенек.
С ног до головы его покрывала густая золотистая пыль.
Никогда еще Влади так жить не хотелось.
Он драпанул с горы, не оглядываясь – вниз, вниз по тропинке, перепрыгивая через шипящих и извивающихся змей, цепляясь одеждой за ветки и запинаясь за узловатые корни… Сам не заметил, как пробежал насквозь и деревню, и поле, и выскочил, задыхаясь, к «озёрам» – запруде на ручье.
Все тело чесалось неимоверно.
Влади плюхнулся на колени на берег и, держась за осот, зачерпнул воды и умыл лицо. Зуд никуда не делся, только пыльца размазалась. Прополоскал руку получше, поднес ее к глазам – и обмер. Кожа будто покрылась мелкими-мелкими узорами, похожими на змеиную кожу. Влади попятился, поскользнулся, рухнул на спину.
Кожа уже горела огнем.
Кое-как вывернувшись из футболки, Влади стянул джинсы, сандалии – и кинулся в воду. Холод ненадолго остудил зуд, но потом стало еще хуже. Будто что-то царапалось изнутри, слепо тыкалось в человечью оболочку и не могло найти выхода. Влади в остервенении рванул ногтями плечо – раз, другой… а потом что-то треснуло – и разошлось.
Легкие наполнились водой, но это было правильно. Влади вильнул всем телом – и поплыл на глубину. Руки и ноги куда-то подевались, но росту прибавилось раза в три.
Нужный подземный ручей он отыскал быстро. Теперь дело было за малым – по узкому колодцу взлететь наверх, к алтарному камню. И откуда-то Влади знал, как это сделать.
А на следующий день в деревне было много полиции и сплетен.
Влади за этой суетой наблюдал с пригорка, приподняв голову над травой.
Какой-то рыбак с утра пораньше нашел порванную одежду на бережке и сразу признал приметную Владину футболку. Потом на крики из дома выбежали родители и приковыляла баб Ядзя. Мать, завидев испорченные, вымокшие от росы вещи, побледнела, как сама смерть, и разрыдалась. Отец ее приобнял за плечи, а баб Ядзя подошла и молча отвесила подзатыльник.
– Чего воешь? Ведь вышло все, как задумали. Как-никак, а жить будет.
– Но мы его больше не увидим! – прошептала мать отчаянно, и Влади рванулся к ней, да Змей не пустил – заградил дорогу.
«Еще не время. Потом».
Влади понял и успокоился.
– Увидишь, – коротко ответила бабка. – Года через три принеси на алтарный камень копченой рыбы – и позови. Если помнить еще будет – откликнется.
Потом пришли какие-то люди, что-то долго искали в воде, тыкали в дно палками – да только все бесполезно.
Йолька, известная деревенская врушка, говорила, что, мол, видела, как на алтарном камне свернулись две громадные змеи. Большая, золотая, обвивала хвостом сам камень, а меньшая, серебристая, со смешными рожками на остроносой голове, дремала внутри её колец.
Олег же с Ольгой теперь частенько приезжали к баб Ядзе. Сперва – одни. Потом – с колясочкой, в которой плакал и пачкал пеленки младенец. Потом – за руку с маленькой девочкой, такой же русой и сероглазой, каким был сам Влади.
И так из года в год.
