— Да это кошка, мать ее за ногу!
И вдруг — низкий, тоскливый, траурный вой.
— Это собака бродячая. — Колосов опустился в траву. — Собаки шастают по кладбищу. Или это местного сторожа пес. Он чудной какой-то, сторож-то, с приветом. — Воронов напряженно вертел головой, то и дело косясь в ту сторону, где сверкнули глаза. — Я приезжал, беседовал с ним Такое болтает… Чушь, конечно. Работу вроде бросать хочет, боится сюда ночью, на кладбище, ходить. Говорит.., говорит, это не живой, мол, тут с трупами расправляется, а мертвяк. Я его спросил — зомби, что ли? Очертенел, говорю, что ли, дед, что в такую хреновину веришь? А он мне…
Колосов положил ему руку на плечо: тихо, молчи.
Он сам еще толком не понял, что это — шум ли дождя, шорох ли ветвей в вышине. Кругом царила прежняя давящая на перепонки тишина. Странный звук больше не повторялся. Никита приложил палец к губам. Прошло четверть часа, им показалось — вечность. Дальнее ворчание грома становилось все глуше, глуше И вот снова легкий шорох. Потом вроде тихий лязг, точно металлическим предметом тихонько стукнули о камень Колосов тронул напарника, указывая направление, откуда, по его мнению, исходили эти звуки. Медленно и осторожно они начали подползать ближе То ли глаза уже немного привыкли к темноте, то ли тучи на небе постепенно рассеивались, но Никита чувствовал, что начинает гораздо лучше ориентироваться, четче различать предметы.
Воронов достал было из кармана фонарик, Никита удержал его — рано! Мы еще толком не знаем, куда светить, только спугнем. Стук повторился. А затем… Этот звук Никита не спутал бы ни с чем другим.
Кто-то копал землю, отбрасывая лопатой грунт далеко в сторону. Мокрая глина сочно чавкала.
— Не сейчас, — шепнул он Воронову. — Мы должны точно убедиться. Не должно остаться сомнений.
А то скажет потом, что по пьянке заблудился.
Смутная фигура двигалась в пелене дождя. Наклонялась, выпрямлялась, на секунду застывала, слушала ночь, затем снова припадала к земле. Внезапно раздался глухой удар. Что-то металлическое сильно стукнуло о дерево. Силуэт словно растворился во мраке. Никита не видел его, только слышал. Шорох разгребаемой руками мокрой земли, судорожные всхлипы, прерывистое дыхание, бормотание… Странное какое-то бормотание, словно из полузабытого сна, из детства… Чужие и вместе с тем такие знакомые слова… Колосов вздрогнул. ЧТО ЭТО? Кто там перед ними во тьме?!
— Никита Михалыч.., это же не… Это вроде…
Колосов махнул рукой: айда, начали! Свет карманного фонарика в руках Воронова вспыхнул ослепительно ярко. Они увидели разбросанные по траве венки, цветы, комья желтой глины, отброшенную в сторону крышку гроба, зияющую яму, а в ней…
Человек стремительно выпрямился. Он был обнажен по пояс. Дождевая вода текла с него ручьем.
— Ах ты, тварь!! — Воронов бросился вперед, сиганув через могильный холмик. — Стой, стрелять буду! — Нога подвернулась, и он, поскользнувшись на глине, с размаха грохнулся грудью на гранитную плиту. Фонарь шлепнулся рядом. Звон разбитого о камень стекла. Тьма.
Колосову повезло больше — он не поскользнулся.
Спрыгнул туда, прямо в разрытую яму, ощущая всей кожей, каждой своей клеткой, каждым нервом и ту мокрую, хлюпающую под ногами жижу, и эту слизь, и еще что-то холодное, твердое, страшное, там внизу, под ногами. Спрыгнул и сразу же понял, что тот, кого он задерживает, тщетно пытаясь сжать в тиски это голое, мокрое, стальное, гибкое, бешено извивающееся тело — очень, очень силен. Быть может, гораздо сильнее… Удар пришелся в пресс… Еще удар, стон боли… Колосов почувствовал, что ему вывернули кисть. Хотел было перехватить запястье, но промахнулся и… Его ударили в грудь, отшвырнули, снова ударили так, что, казалось, ребра треснут, а потом железной хваткой впились в горло. В какую-то секунду в этой тьме он даже видел у самого своего лица его глаза. В них было мало человеческого. Так смотрит из мрака в последний час наша смерть или демон, что принес ее с собой на крыльях.
Бешеным усилием Колосов пытался разжать душащую его хватку. Оторвал противника от себя и ударил коленом ему в пах. Рев боли! Рев не человека — животного. Тиски разжались. Колосов всей грудью хватал воздух. Свет фонарей — в этом мокром, призрачном, слезящемся дождем тумане, крики…
«Я держу его, за волосы держу, отпускайте, Никита Михалыч!» — горячечный шепот Воронова. И снова что-то холодное, твердое под ногами. Лучше об этом не думать! И рядом — стон ярости, разочарования, хриплый стон боли…
Крики подбежавших сотрудников милиции: «Стоять! Наручники! Вытаскивай его, осторожнее!»
— Это же не Дыховичный… Это… Кто это?! — удивленное, тревожное восклицание начальника Стрельненского отдела.
Незнакомца выволокли из ямы. Его дернули двое здоровенных патрульных. Держали, прижав лицом к мокрой траве. А он хрипел и не кричал даже, а выблевывал из себя чудовищные ругательства. Расстегнутые брюки его спустились почти до колен.
