— Теперь понятно, отчего хищнички твои с ума все вдруг спятили, — процедил он. — О, они ребятки умные, секут быстро. Чуют, чуют за версту мертвечину… Ну? ТЫ, говорят, у нас тут снова перевозбудился? И разговаривать ни с кем не желаешь?
— П-пусти.., от-тпусти меня.., задушишь!
— Нет, что ты! Мы тебя, сволочь, могли прямо там.., там оставить. В ту самую могилку бы лег. И никто бы не пикнул Ни одна собака справки не стала бы наводить, как и что. А здесь.., здесь мы с тобой просто беседуем — Я.., я задыхаюсь! Отпусти меня!!
Колосов оттолкнул его. Кох сполз спиной по стене, судорожно растирая горло, хватая ртом воздух.
Никита выложил на стол карманный диктофон.
— Ну? Время не ждет. С тобой пока что я беседовать желаю. Или ты опять отказываешься?
Кох отвернулся к стене. Эти его бледные мальчишеские веснушки…
— В цирке все тебя до небес превозносят, — недобро усмехнулся Колосов. — Такой ты распрекрасный парень, оказывается, Генрих… А я думаю, стоит разочаровать твоих добрых коллег. Стоит, ой стоит им кое-что рассказать про тебя, а? Вазелинчик еще в кармане не завалялся?
Кох прижался щекой к бетонной стене.
— Мама, сестренка, папа, двоюродные братья у тебя в Саратове. Вызывать будем. Всех. А как же? — Колосов склонил голову набок. — Сестра красивая, я карточку видел у тебя на полке. Артистка, нет? Тоже циркачка? Глазки голубые, как лен, нежные. Придет — узнает, чем у нее братик старший в свободное от цирка время увлекается. Где ночи свои проводит, с какими бабами трахается… Ну? Что смотришь? При папе, маме, коллегах, сестренке откровенничать будем? Рискнешь? Или все же один на один предпочтешь? Со мной пока что?
— Я не могу.., так.., не могу, — Кох указал глазами на диктофон. — Язык не поворачивается.
Колосов снова зло усмехнулся, наклонился к задержанному:
— Ну, ответь мне. Только честно ответь. Ты что — псих, дурак, идиот, больной, полоумный?! Ну? Я тебя спрашиваю! Ты больной, ненормальный? Молчишь…
Нормальней всех вас, скажешь. Мозги в порядке — книжечки читаем-с… Книжечки, — он снова сгреб Коха за грудки. — Ты все мне скажешь, ублюдок. Все Как, что, по какой причине, когда, где, сколько эпизодов…
— Я.., мне трудно об этом говорить, я не могу.., я лучше напишу!
Колосов толкнул его к столу.
— Напишешь? Ладно. — Он вызвал конвой, попросил, чтобы принесли бумаги и ручку.
— Лучше в камере. — Кох затравленно смотрел на конвой. — Я один. Я там.., там напишу. Там!
— Два часа даю тебе на чистосердечное признание. — Никита глянул на часы — одиннадцать. — И запомни — по всем эпизодам полный расклад. И по тем, что раньше были, в других городах, во время Других твоих гастролей. — При этом пущенном наугад пробном шаре Кох побледнел как полотно. — И особенно я хочу прочесть четко и ясно — твои мотивы в убийствах Петровой и Севастьянова Черным по белому прочесть. А также обстоятельства поджога тобой севастьяновской машины. Обстоятельства и мотивы того, как ты разрывал и потом снова зарывал могилы. Обстоятельства и мотивы того, как ты разрубал вырытые тела.
Тут Никита осекся — дикий взгляд… Кох смотрел на него страшно.
— Через два часа, — пригрозил ему Колосов.
И задержанный вернулся в камеру.
Однако в назначенное время Никита в ИВС не спустился. Разговаривал с коллегами из отдела убийств, планировали, что же теперь делать дальше.
В половине второго из ИВС поступил звонок. Услышав новость, Колосов снова, как и после беседы со следователем, свирепо выругался.
— А вы куда смотрели?!
— Да мы же все по инструкции! Товарищ майор, он и содержится пока, как вы приказали, отдельно.
Но откуда же мы знали, что у него силища такая медвежья?
В камере у Коха все эти два часа, как докладывали Колосову конвойные, все было тихо. За ним время от времени наблюдали сквозь «кормушку»: он сидел на нарах, спиной к двери, и вроде бы что-то писал. Но…
Кох действительно обладал большой физической силой. Когда приехала «Скорая», Колосов сам лично осмотрел камеру. Правда, все по инструкции, никаких посторонних предметов. И лампочка под потолком забрана крепкой стальной сеткой. Но.., часть сетки вырвана.
— И как это он ухитрился куском проволоки вскрыть себе вены? — недоумевали врачи «Скорой». — Ведь обыкновенная железка…
Колосов выглянул в коридор: Кох — в лице ни кровинки, с перебинтованными запястьями, в окружении конвоя. Медсестра делает ему в предплечье укол. Оглядел с порога камеру — бетонный пол, заляпанный кровью.
— Никита Михайлович, гляньте-ка, — начальник ИВС протягивал лист бумаги. Алые строчки, даже рябит от них в глазах. Текст был написан кровью и ко всему еще по-немецки! Была даже подпись: Heinrich.
— Ну, как он? Жить будет? — спросил Колосов врача.
— Нас переживет. Правда, суицидные пациенты нередко вторую попытку делают. — Врач оглянулся на Коха, которого уводили конвойные. — Я б на вашем месте перевел его отсюда куда-нибудь.
Никита кивнул. В уме он уже перебирал подходящие СИЗО, при которых имеется тюремная больница.
