Президент взошел на трибуну. Что он хотел сказать — безусловный патриот своей страны, глава "Сражающейся Франции" в годы войны и правитель Французской республики в нелегкое послевоенное время? Обеспечивший своей любимой Франции "классовый мир", равновесие, долгие годы устраивающее и правых и левых. Но упорно не желавший понимать, что глобальная коммунистическая угроза требует от всего свободного мира сплотиться единым фронтом, не думая о национальном эгоизме, вносить свой обязательный вклад в общее дело, борьба требует жертв! Однако же, "прекрасная Франция превыше всего". Качества национального лидера, достойные похвалы — но эпоха требовала уже другого.
На чердаке дома, примыкавшего к Площади Бастилии, маленький человечек азиатского вида прижал к плечу приклад снайперской винтовки. В кармане у него лежали документы на вьетнамское имя — но убийца был не вьетнамцем, а якутом, представителем одной из бесчисленных сибирских народностей, населяющих СССР. Его звали Хуйдабердын Нагибамбеков, раньше он, подобно всем людям своего племени, живущих одной охотой, бил белку в глаз одной пулей из боевой винтовки, в недавнюю Великую Войну на фронте он вписал на свой боевой счет четыре сотни немцев и японцев, за что был награжден четырьмя орденами Славы (советский аналог русского солдатского "Георгия"). После войны ему сделали предложение, от которого нельзя отказаться — перейти в кадры НКВД, чтобы заниматься устранением людей, опасных для интересов СССР. Он согласился — метко стрелять, это все, что он умел делать, а платили за каждый выстрел очень хорошо, больше чем могло заработать все его племя за обязательную годовую сдачу пушнины в колхоз.
Президент открыл рот. И тут же его голова раскололась как арбуз. Толпа на площади секунду молчала, не в силах поверить в случившееся, затем послышались крики. Охрана Президента, выхватив оружие, готова была стрелять — но никто не видел, откуда прилетела пуля. Наконец солдаты и полицейские бросились к подъездам рядом стоящих домов — когда убийца, с сожалением оставив на чердаке винтовку со стертыми отпечатками пальцев (жалко, отличный экземпляр Маузер-Токарев, с великолепным боем, сколько из него отстрелял, пристреливая, душой прикипел — но придется бросить, ничего не поделать), уже спустился по черной лестнице и через проходной двор вышел на соседнюю улицу.
Здесь стояла машина для эвакуации, неприметный "фольксваген". Человек в полицейской форме преградил путь, тихо назвал пароль, стрелок ответил — обычная проверка. И продолжил идти к автомобилю. Он конечно, знал, как в подобных случаях нередко поступают с исполнителями — но считал себя слишком ценным инструментом, "таких как я, по пальцам сосчитать на весь СССР".
Он так и не успел ничего понять, когда "полицейский" выстрелил ему в затылок. Впрочем, Жан-Клод Венсан и был самым настоящим сотрудником парижской полиции, а еще, членом ФКП. И знал лишь, что ему надлежит так поступить — а после твердить, "заметил подозрительную личность, он не подчинился, пришлось стрелять". Ну а в далекой Москве решили — таких, как Нагибамбеков у нас мало, но и таких врагов, как Президент, тоже. Тем более, у этого Хуйдабердына сын дома остался, тоже охотник — скажем ему, что отца убили агенты ЦРУ, нехай мстит, научим и поможем.
Едва новость разнеслась по Франции, как в Париже, Лионе, Марселе, Тулузе, множестве других городов (в большинстве, южных департаментов, где коммунисты были многочисленны) в лучших традициях русской революции начались беспорядки. Вооруженные отряды с красными повязками захватывали органы власти, полицейские участки, аэродромы, вокзалы, почту и телеграф, и объявляли об установлении Коммуны, пока местной, но сейчас объявят о создании Временного Революционного Правительства, а после и Национальное Собрание созовем, что выберет правильную, народную власть. Причем в ряде мест (опять же, в большинстве, на юге) армейские части переходили на сторону бунтовщиков. И пролилась кровь — люди с красными лентами по заранее заготовленным спискам хватали "врагов французского народа" и расстреливали их на месте, "революция не может быть милосердной", но чаще, увозили куда-то в закрытых машинах и автобусах, и больше арестованных никто не видел. Много позже в одном из песчаных карьеров вблизи Тулузы было найдено три сотни тел, по-видимому закопанных живыми — в индокитайской коммунистической традиции, "зачем тратить пулю, когда можно и так".
