Согласно Энгельсу, "Происхождение семьи, собственности и государства", частная собственность как раз не была присуща, а возникла в относительно недавний исторический период. До которого же были десятки и сотни тысяч лет жизни первобытным коллективом — когда выживали те племена, члены которых были больше склонны к взаимопомощи, чем к индивидуализму. И это в нашей наследственной памяти поколений закреплено. Причем, хочу заметить, это не противоречит тому, что и эгоизм в ней закреплен тоже. Вот такая вот диалектика — и эгоизм, и понимание необходимости взаимопомощи дополняли друг друга.
— Товарищ Ефремов, про первобытный коллектив — это кажется из "Лезвия бритвы", написанного вами там, — усмехнулась Анна, глядя на Ивана Антоновича, будто сверху вниз. — Вы настаиваете на вашей гипотезе о существовании так называемого "первобытного коммунизма"? Когда в первобытном роду или племени было "один за всех, все за одного", но пришла цивилизация с институтом частной собственности, и все испортила?
Ефремов кивнул — иначе и быть не могло. Конечно, бывали исключения, отклонения, и говорить следует лишь о тенденции в целом — но иначе человечество бы просто не выжило.
— Увы! — ответила Лазарева — факты, говорят обратное. Опираясь на реальные наблюдения над поведением высших приматов — но вряд ли у австралопитеков или питекантропов было иное, чем у шимпанзе и макак. В обезьяньем стаде четко отмечена иерархия, близкая к тюремной — выше всех "альфа", самый крутой самец, вроде пахана, затем идут "беты", его приближенные и бойцы, как на зоне блатари, и так до "сигм", самых бесправных, которым одни объедки доставались, и самки тоже были не все со всеми по симпатии и хотению, а строго по иерархии, сначала в гарем к "альфе", которыми он побрезговал — к "бетам", и так далее, ну а "сигмам" вообще ничего, и конечно, мнение самок никого не интересовало. Вы это назовете первобытным коммунизмом?
— Анна Петровна, а почему вы решили, что общественная организация людей должна была походить на общественную организацию даже высших приматов? — ответил Ефремов. — полагаю, что вы просто предположили, что это так, не опираясь на факты — и ошиблись. Да, действительно в обезьяньих стаях, кстати, как и частенько в стаях менее развитых млекопитающих, положение именно таково. Но в сообществах первобытных людей уже действуют не только биологические, но и социальные законы. Конечно, нельзя все сводить только к "первобытному коммунизму". В разнообразных первобытных обществах Земли — тех, которые уцелели к тем временам, как их стали исследовать этнографы, наблюдается довольно широкая градация отношений: от строгой иерархии, выстроенной вокруг единственного вождя, до полного социального равенства всех в племени — последнее, как считается, более характерно для первобытных сообществ, живущих в достаточно простых условиях жизни — достаточно пищи, мало естественных угроз. Но в обществах, попавших в суровые условия, напротив, развивается жесткая иерархия. Но все же есть мнение, что изначально нашим первобытным предкам был более присущ именно "первобытный коммунизм", так что Энгельс тут оказывается прав.
Ну, а обезьянья стая — далеко не коллектив, это все же именно животные, хоть от них и произошли когда-то люди. Функции совместного труда у них нет — лишь едят то, что само выросло. Нам трудно сейчас судить об общественных отношениях австралопитеков и питекантропов, но человек современный, то есть кроманьонец, сформировался, как считается, около сотни — двух сотен тысяч лет назад. А человек-неандерталец — еще раньше. И по многим данным, у древних кроманьонцев вообще был матриархат — что с вашей гипотезой совершенно не стыкуется.
— Могу вернуть вам ваш же аргумент, Иван Антонович — Лазарева отлично умела "держать удар" — если согласно вашим идеям, изложенным в "Лезвии бритвы", в нас и сегодня заложена генетическая память тех поколений, то и неандертальцы также имели этот багаж, унаследованный от предков-обезьян.
— Как раз наоборот, — тут же ответил Ефремов. — полагаю, генетическая память должна распространяться только на предков с аналогичным же генотипом. Современный человек-кроманьонец может хранить в себе память своих предков-кроманьонцев — но не более ранних питекантропов, австралопитеков и так далее — ведь у них сам генотип был другим. Точно также и неандертальцы могли хранить генетическую память предыдущих поколений неандертальцев, но не более ранних видов-предшественников. Также, исторический срок, лежащий между обезьянами и неандертальцами, попросту на порядок больше того, что лежит между нами и самыми первыми кроманьонцами — людьми нашего вида.
