– Нет. – Хуси трет глаза. – Вид у нее как на сносях. Но ребенок не выходит и не выходит, и теперь повитухи говорят, что ошиблись.
– Мы думали, она носит какое-то сказочное чудище, – говорит Ричард. – А она и не зачинала, да?
Слеза падает на карту новых владений Лайла.
Он подается вперед:
– Скажите лорду Лайлу, мы будем молиться о выздоровлении его супруги.
– Надеюсь, она выздоровеет, – говорит Хуси, – потому что если она умрет, как нам уладить ее долги? Она пролила океан слез. Милорд так рассчитывал получить наследника. Однако он добрый джентльмен и меньше любить ее не станет, только просит, чтобы она перестала горевать. Если я сообщу, что аббатство передано лорду Лайлу, это ее подбодрит.
– Хуси, ступайте прочь, – устало говорит Ричард.
– Я уйду, мастер Ричард. Но ради всего святого, не забудьте про аббатство.
Дверь закрывается.
– Господи, – говорит Ричард. – Кто скажет королю?
– Этот счастливец сидит неподалеку от тебя. – Он берет верхний лист из кипы, которую оставил Хуси. – Если Лайл хочет получить аббатство, то должен найти деньги на оплату клерков, они не станут работать в долг. – Чешет подбородок. – Хотел бы я заполучить Хуси к себе на службу. В гарнизоне Кале он получает всего восемь пенсов за день, и я уверен, Лайл ни разу его не вознаградил. На редкость упорный малый.
Ричард говорит:
– Известие сразит Генриха наповал.
Он тяжело встает. Ноги как будто не хотят идти.
– Я заранее попрошу его сесть и проверю, чтобы рядом было кому помочь.
У Генриха не подкашиваются ноги, он просто медленно багровеет и наконец спрашивает:
– Исчез? Куда исчез? Святой Гавриил, направь и вразуми нас.
– Я никогда о таком не слыхал, – говорит он, – и врачи, наверное, тоже.
– Не слыхали? – Голос короля звенит от ярости. – Не будь у вас коротая память, вы бы знали, что Екатерина так же меня обманула. Да покарает Господь женщин, этих змей!
– Я не знал, – говорит он. – Меня здесь не было.
Он чувствует себя мальчиком с пальчик, в дюйм высотой.
– Мы тогда только что поженились, – говорит король. – Что я знал о женщинах и женской хитрости? Она выкинула ребенка, но говорила, что носит его близнеца. Пока ее обман не вскрылся.
– Ваше величество, разве это не была честная ошибка?
– Женщины – начало всех ошибок. Почитайте богословов, у них все сказано. – Генрих поворачивается к нему. – Вечно вы, Кромвель, с дурными вестями.
Мальчик с пальчик угодил в мышеловку. Его запекли в пудинг. Его проглотил какой угодно зверь, и теперь жди, когда выйдешь наружу с пометом.
– Но зато никто другой правды не скажет, – говорит король. – Так как теперь леди Лайл?
– Плачет.
– Есть о чем. Бедный мой дядюшка. – Пауза. – Отправьте туда моих врачей.
Он с облегчением кланяется:
– Лорд Лайл будет перед вами в долгу.
Генрих говорит:
– Я хочу знать, что у нее внутри. Некоторые женщины носят в себе мертвую плоть, это называется крот, он не живой и не может родиться. Но иногда он вываливается, и видно, что у него черты ребенка-уродца, волосы там или зубы.
Король смотрит на фреску, написанную Гансом, и ничего не говорит. Не дело монарху благодарить простого живописца. Однако он расцветает – раздается вширь и ввысь.
Королева стоит рядом, и король кладет руку ей на живот, будто проверяя, что там. За последние дни он делал это снова и снова; она всякий раз замирает, гадая, в чем дело. По совету брата, фрейлин и врачей новости из Кале от нее скрыли. Джейн научилась не пятиться, а стоять ровно, с безмятежным лицом, словно мраморная Мадонна. Если сейчас она немного сжимается и отводит глаза, то не от мужа, а от короля на стене, от его упертого в бок кулака, от руки на рукояти кинжала, от грозного взгляда, от расставленных ног и мускулистых икр, от его усыпанного самоцветами гульфика с бантом наверху.
Джейн видит себя в алом и светло-коричневом, ее нарисованные глаза смотрят за пределы рамы. За ней королевская матушка в старомодном чепце с длинными полосами ткани по бокам. А на алтарь с хвалами его сыну опирается бледный захватчик, пронесший свои знамена от моря к алтарю Святого Павла, узколицый, узкоплечий, теребящий одежду; его рука полускрыта горностаевой опушкой широкого рукава. Сын, стоящий перед ним, кажется в четыре раза шире; он мог бы затолкать себе под дублет и отца, и мать, мог бы заглотить их целиком.
– Клянусь всеми святыми, вы были правы, – шепчет Ганс, – когда сказали развернуть его лицом к нам. – Собственное творение как будто приводит художника в трепет. – Матерь Божия. Такое чувство, будто он сейчас выпрыгнет из рамы и растопчет тебя.
– Жаль, Франциск этого не видит, – говорит король собравшимся. – Или император. Или шотландский король.
– Можно сделать копии, ваше величество, – смиренно произносит Ганс.
Зеркала его живого образа: еще больше, еще выразительнее.
– Идем, Джейн. – Генрих отрывает взгляд от фрески. – Здесь наши дела закончены. Пора уезжать из города.
Словно простой крестьянин, король берет жену под руку и целует в губы. Моя разлюбезная, я в Ишер, ты в Хэмптон-корт. Мне забавы, тебе мученья, но еще не сейчас.
