– Суррей арестован по тяжкому обвинению. Может быть, король его освободит в качестве свадебного подарка мне?
– Три возражения, – говорит он. – Во-первых, я надеюсь, король подарит тебе аббатство. Во-вторых, оскорбленная сторона не ты, а корона, это дело не личное. И в-третьих, мне казалось, ты ненавидишь Суррея.
– Нет, это он меня ненавидит, – отвечает Грегори. – Хотя ведь я не недомерок, верно?
– Ни в коей мере, – говорит он. – Ты счастлив? Вы с Бесс вроде ничуть друг друга не робеете.
– Да, я счастлив, – отвечает сын. – Мы оба счастливы. Так что, пожалуйста, не глядите на нее. Разговаривайте с ней в присутствии других и не пишите ей. Я об этом прошу. Я никогда не просил многого.
У него падает сердце. Значит, Бесс ему рассказала.
– Грегори, я себя не оправдываю. Мне следовало выражаться яснее. – Он смотрит на сына и видит, что этих слов недостаточно. – Когда она думала, что жених я, то согласилась только из чувства долга, потому что уж точно не предпочла бы меня молодому красавцу, а что до путаницы, так ты сам знаешь, какой Сеймур торопыга. Один джентльмен недослушал другого, такое бывает.
– Бывает и не такое. Но я этого не допущу.
У него вспыхивают щеки.
– Я человек чести.
Грегори может сказать: какой чести? Той, что в Патни?
– Я хочу сказать, – добавляет он, – я человек слова.
– Столько слов, – говорит Грегори. – Столько слов, клятв и дел. Когда в грядущем люди станут об этом читать, они усомнятся, что такой человек, как лорд Кромвель, и впрямь ходил по земле. Вы все делаете. Всем владеете. Вы вообще всё. Так что прошу вас, уступите мне дюйм вашей земли, отец, и оставьте мою жену мне.
Грегори уходит, но потом оборачивается:
– Бесс говорит, что не могла съесть завтрак.
– Для нее это большой день, много волнений.
– Она говорит, это значит, она понесла. Так у нее было раньше, с обоими детьми.
– Поздравляю, Грегори. Ты времени даром не терял.
Ему хочется встать и обнять сына, но, возможно, не стоит. До сегодняшнего дня они не сказали друг другу ни одного резкого слова, а сказанное сейчас не столько резко, сколько печально. Печально, что сын дурно думает об отце, будто тот – чужой, от которого неизвестно чего ждать, прохожий, который может ободрить тебя приветливым словом, а может ограбить, убить и бросить в канаву.
– Грегори, я рад от всего сердца. Не говори Бесс, что я знаю, она может обидеться.
– Еще что-нибудь? – спрашивает Грегори.
– Да. До зимы никому знать не обязательно. А пока это еще одно, чего не следует говорить королю.
Генрих подумает, почему для некоторых все так просто? Почему дети настолько дешевы, что младенцев подбрасывают к порогу, откуда их потом собирают и растят на приходские средства, а король Англии вымаливает у Бога одного-единственного сына? Почему другим все настолько легко, что жаркий поцелуй в садовой беседке ведет к купели и крестильной рубашечке, а наше законное супружество еще не принесло желанного плода?
– И еще, – говорит он, – нам не нужны разговоры, что сын Кромвеля не дотерпел до церковного благословения брака.
– Так и есть, – отвечает Грегори. – Я в нем не нуждался. В гробу я видел церковное благословение. Что священники знают о браке? Король запрещает им жениться, вот пусть и не лезут в нашу семейную жизнь. Они тут все равно что безногие на состязании по бегу.
– Не спорю. Хотя предпочел бы, чтобы у них было по две ноги.
– Ах да, вы дружите с архиепископом, – говорит Грегори. – Любопытно, что будет Кранмер делать в раю, где ни женятся, ни выходят замуж. Ему нечем будет себя занять.
– Не говори про жену Кранмера.
– Знаю, – отвечает Грегори. – Это отправляется в огромный сундук тайн, на крышке которого сидит великан-людоед.
Ребенок родится в конце весны, думает он. Я стану дедом. Если мы протянем эту зиму.
– Иди к молодой жене, – говорит он. – Ты слишком надолго ее оставил. – И тут же добавляет: – Грегори, ты хозяин своего дома, глава семьи, и никто в этом не усомнится.
А я – скиталец Одиссей, просоленный, обветренный, ищу в тумане дорогу к своему дому, полному крикливыми чужаками. Когда я вижу впереди простое человеческое счастье, горизонт кренится, и мне предстает что-то иное. А теперь я, как дряхлый старикашка, бурчу: «Если мы протянем эту зиму». Как будто я дядя Норфолк и ною, что сырость меня доконает.
Для следующего дела он берет с собой Фицуильяма; они скачут вдогонку Генриху и застают того скучающим под крышей в дождливый день. Даже сидя, король выглядит почти точь-в-точь как на фреске в Уайтхолле – не так богато разодет, но взгляд такой же грозный. И все равно он им рад:
– Томас! Я думал, вы будете охотиться со мной. Ждал вас. А теперь вот погода испортилась.
Он открывает рот, чтобы сказать королю о кипе бумаг у себя дома. Генрих говорит:
– Что такое мы слышим, будто император и Франциск перестали воевать? Неужели это правда?
– На следующей неделе снова начнут, будьте покойны, – заверяет Фицуильям. – Однако, ваше величество, мы здесь по поводу молодого Суррея. Вы же не можете отрубить ему руку, сами понимаете.
Король говорит:
– Полагаю, Томас Говард вам написал? Молил о снисхождении?
