– Однако он мой посол, – отвечает Генрих. – Если я в нем уверен, то и вы не сомневайтесь. Я не позволю указывать мне, как и в чем я отошел от католической доктрины или где в этой стране практикуют ересь.
– Я вам скажу где, – отвечает епископ. – В домах лорда – хранителя вашей печати. За его столом.
Одли говорит:
– Но я слышал, как лорд Кромвель желал Лютеру смерти.
Гардинер багровеет:
– Однако с тех пор Лютер его хвалил!
– Я не просил его похвал.
Гардинер поворачивается к королю, ведет лапищей по столу, будто сбрасывает на пол игральные кости:
– Я не утверждаю, что он лютеранин. Мои претензии не в этом.
– А кто он в таком случае? – спрашивает Брэндон.
Гардинер поворачивается к герцогу:
– Вы спрашиваете, милорд Суффолк, какие еще ереси доступны для подобного человека? У лорда Кромвеля есть друзья в Швейцарии – станет ли он отрицать? – и, подобно Лютеру, они все восхваляют его как свою великую надежду. Мы знаем, во что они верят. Святое причастие не свято. Тело Христово – кусок хлеба и продается в любой лавчонке.
– Я не сектант, – говорит он.
– Да?
– Я не сакраментарий.
Гардинер подается к нему:
– Может, вы соблаговолите сказать, кто вы такой, а не только, что про себя отрицаете?
Лорд Одли говорит:
– У этих сектантов, Стивен, у них же общее имущество? – Ухмыляется. – Не хотел бы я быть болваном, что попробует обобществить имущество лорда Кромвеля! Богом клянусь, он получит трепку!
Король подается вперед, голос его дрожит:
– Винчестер, покиньте нас.
– Покинуть вас? Почему?
У короля ощетинивается борода. Генрих сейчас похож на свиную колбасу, на которой вот-вот лопнет шкурка. Он, Кромвель, советует:
– Милорд епископ, уходите, пока не пришла стража.
Гардинер встает, но не может преодолеть искушение пнуть табурет. Позже он говорит Ризли: только Стивен мог так выйти от короля, грубо, вызывающе, возможно, бесповоротно?
– Однако теперь он будет плести интриги невидимо для нас, – отвечает Зовите-меня. – Не знаю, что лучше.
Зовите-меня стоял у дверей, слышал, как король кричал на епископа. Гардинер, выходя, оттолкнул его и бросил:
– Прочь с дороги, Ризли, гнусный предатель!
Выходит Одли:
– Клянусь мессой, джентльмены, после очередной такой вспышки Гардинер окажется в Тауэре. Он совсем не умеет читать короля.
Ризли оправляет шляпу и плащ:
– Милорд, вам сообщили про епископа Стоксли? Он очень болен.
Все взгляды обращаются к нему.
– Вряд ли доживет до утра, – добавляет Ризли.
– Господи помилуй, – набожно и серьезно произносит он.
Все лучше и лучше. Стивена выгнали из совета, Стоксли при последнем издыхании. Небо прояснивается.
Он едет в Кент. В Лидском замке, под стеной у рва, разговаривает с сыном Грегори, вода и воздух окутывают их, бегущие облака отражаются в синеве, весь мир течет и мерцает.
– Я жду гонцов из Клеве. Как только здесь подпишут договор, Анна может выезжать. Мне бы не хотелось, чтобы Анна в это время года совершала долгое путешествие по морю. Если Вильгельм получит для нее охранную грамоту, я отправлю ее в Кале сушей. В тот миг, как она ступит на английскую почву, ты должен засвидетельствовать ей почтение от моего имени.
– В Кале? Мне туда плыть? – Глаза у Грегори расширяются, как будто он смотрит на море.
– А твоя Бесс сразу войдет в число ее фрейлин. Пусть Анна привыкает обращаться к нам за всем, что ей потребуется, – за обществом, за советами…
– За переводчиками, – говорит Грегори. – Надеюсь, в Кале моего французского хватит.
– Ты скажешь мне спасибо и за латынь. За то, что я заставлял тебя сидеть над книгами.
– Ох, книги, – говорит Грегори. – Они меня пугали. Мне казалось, вы хотите отпечатать все на свете и затолкать мне в голову.
Он смотрит на сына. Ветер ерошит Грегори волосы, морщит воду, плавучий мусор – ветки, мертвые листья – длинной змеей бьется о каменную стену.
– Знания лишними не бывают. Я делал это для твоего блага.
– Я вас боялся.
Ну разумеется, думает он, сыновьям положено бояться отцов, так заведено спокон веку.
– Я старался быть мягким отцом. Ни разу тебя не ударил.
– Вам некогда было.
– Я мог бы кому-нибудь это поручить, – говорит он. – Ладно, пошли, а то ветер усиливается.
Слева, за двумя высокими стрельчатыми арками, ива и небо с бегущими облаками. Они с Грегори ныряют в арку, поворачивают вправо и поднимаются по лестнице в большой зал. Из часовни можно глядеть, как вода меняет оттенок: вот она голубая, вот серая, вот снова голубая. Это зеркало всех изменений погоды. Верхние этажи с широкими окнами и большими каминами надстроил сэр Генри Гилдфорд, земля ему пухом, до того как Анна Болейн лишила его всех постов и выгнала домой – чахнуть и умирать. От старых дней остались несколько гранатов – Грегори ему показывает – и барельефы башенок, которые, как объясняет он сыну, символизируют Кастилию. Шесть королев жили в Лидсе, а теперь тут растут правнуки кузнеца: маленький Генри в платьицах топочет по дому, маленький Эдвард лежит спеленатый в колыбели.
– Тут есть требник, – говорит Бесс, – он, говорят, принадлежал королеве Екатерине.
Она приносит требник из запертого сундука. Он листает страницы, проверяет, нет ли надписей.
