И тогда Анна этому юному Марку говорит несколько слов, от которых удивление на его лице сменяется лукавым пониманием, он быстро идет от стола к входу и закрывает его. А потом возвращается.
На столе очень неудобно – жестко и холодно, к тому же он слишком легок, неустойчив, от толчков то накреняется, то становится на дыбы, это начинает напоминать родео. Опрокидывается пакет с томатным соком, звеня, летят на земляной пол вилки. Анна, чтобы удержаться, хватается за куртку Марка, ощущает под руками что-то непонятное… Тяжелая рукоятка и широкое лезвие кухонного ножа, остро заточенного, тусклого, как чешуя рыбы.
После, в машине, Анна поправляет макияж, глядясь в крошечное зеркальце пудреницы. Она чувствует себя не то чтобы удовлетворенной, но странно успокоенной, как бывает, когда приложишь к ушибленной коленке прохладный листок подорожника. Бумажным платочком Анна стирает с лица красные брызги, что это – томатный сок? Ах да, упал пакет. С некоторым беспокойством Анна припоминает, что запрокинувшееся лицо мальчишки, искаженное, с оскаленными зубами, совершенно, ничем, ни капельки не похоже на лицо Марка. Это не он.
– Но, может быть, я сделала что-то правильное? Вдруг это поможет мне его отыскать? Его – настоящего – единственного? – шепчет Анна, стоя дома перед зеркалом.
Ее пугает только то, что она не помнит – что именно она сделала.
Но это уже и неважно.
Анной овладевает настоящий охотничий азарт, она намерена отыскать Марка – чего бы ей это ни стоило. Мутная пелена безумия, которая покрывала ее разум, спала. Никогда она не чувствовала себя более собранной, бодрой, живой.
Марка она снова встречает через три дня, он голосует у шоссе, от зноя он слегка не в фокусе, и Анне кажется, что на обочине дороги стоит огромная черная птица. Гамаюн ли, вестник беды, или тот страшный ворон из стихотворения Эдгара По, что умел говорить только одно слово: «Никогда»? Однако дрожащий воздух постепенно устаканивается, и Анна видит, что это молодой мужчина в длинном черном одеянии, впрочем, почти до пояса оно покрыто серой дорожной пылью. Человек поднимает руку, но как-то безнадежно, не надеясь, что автомобиль остановится.
Однако Анна жмет на тормоза. В сказках героям дается три попытки, но она знает еще много превосходных чисел: семь, двенадцать, тридцать три, шестьсот шестьдесят шесть. Этот второй Марк – он более настоящий, чем первый, хотя бы потому, что выглядит ровно на возраст Марка, выглядит так, как он выглядел бы сейчас, если бы не то дурацкое несчастье. Марк не мог бы совершенно не измениться за прошедшие годы, верно? Привычка улыбаться одним уголком губ прорезала бы у рта тонкую серпообразную морщинку, а в глазах появилось бы новое выражение, доброе и задумчивое, и, быть может, он тоже отпустил бы небольшую бородку, просто для солидности…
Он не узнает Анну, но хотя бы смотрит на нее ласково. И все-таки это тот же Марк, у него глаза цвета горького гречишного меда, и длинные волосы спускаются на воротник чудного черного одеяния, и он садится рядом с Анной с непринужденной, естественной грацией. Ставит в ноги потасканную черную сумку. Говорит:
– Я, вообще-то, в Ключниково еду.
– Хорошо, – соглашается Анна. Его голос не похож на голос Марка – звучный, низкий, распевный, однако он нравится Анне, от него мурашки бегут по спине. Потом они молчат, но это такое теплое, дружелюбное молчание, что тишина вовсе не кажется неловкой. Анна искоса посматривает на четкий профиль Марка, и ее душа переполняется радостью.
– Что там, в Ключникове? – спрашивает она.
– Там необходимо утешение, – с готовностью отвечает Марк и лучезарно улыбается ей.
– Утешение? – переспрашивает она. Анна не понимает, о чем речь, но не хочет этого показывать, к тому же в слове «утешение» есть какая-то особенная сладость. – Мне тоже нужно утешение.
– Я понял, что у вас случилось какое-то несчастье, – произносит Марк, ласково кивая ей. – Я увидел это в ваших глазах. Вы потеряли близкого человека?
«Да, тебя», – хочет сказать Анна. Но вместо этого говорит:
– Вы можете меня выслушать?
