Анна чувствует себя иначе, чем раньше, – взрослее, увереннее. Она нанесла макияж, по-особенному уложила волосы, надела изящные «лодочки» вместо растоптанных сандалий, и Марк впервые видит ее такой. Опьяненная свободой и силой своего чувства, Анна целует его прямо там, на перроне, целует по-настоящему, в губы, жадно и весело. Она не любит закрывать при поцелуе глаза, ей всегда хочется видеть, ей всегда мало только чувствовать его. Но сейчас Анна видит поверх плеча Марка, как на перрон выплывает дородная дама, тоже наряженная, тоже собравшаяся в путь-дорогу. На ней дивное платье цвета яичного желтка, волосы пламенеют оттенком красного дерева, и красная сумка в руках. Все это выглядит как сигнал опасности, который Анна успевает воспринять еще до того, как понимает, что на них округлившимися от изумления глазами таращится та самая почтовая тетушка, уже застукавшая влюбленных как-то на люцерновом поле. Дама направляется к ним, только что отстранившимся друг от друга, и Анна говорит Марку:
– Бежим.
Бежим, говорит она, невзирая на то что опоздавшая шестичасовая электричка уже подходит к станции, уже вскрикивает истошно. Анна спрыгивает с платформы на щебень, блестящий на солнце сахаристыми, кристальными боками, ловко, как коза, перескакивает через рельсы, краем глаза успевает заметить, что на белых туфельках сбоку появился мазок мазута; ну да ничего, потом отчистим… Она легко берет высоту противоположного края платформы, словно возносится над ней, над рельсами, щебнем, шестичасовой опоздавшей, над всем этим утром, и говорит Марку: ну же.
Давай, говорит Анна.
Скорей, говорит она.
Анна уже готова смириться с тем, что Марк ушел, разве она не смирилась с самого начала с тем, что он уйдет? Но вдруг слышит какие-то звуки снизу. Она успела сродниться с этим домом: он – ее территория, и ничего не пройдет незамеченным, к тому же и Мары не слышно, а ведь это как раз тот час, когда собака начинает беспокоиться и подвывать, проситься на улицу. Анна выпускает питомицу, и она гуляет по участку до утра, у нее там масса дел: разрывать кротовые норы, валяться на песке, облаивать толстого равнодушного ежа, живущего под беседкой.
Но Мара молчит, запертая на кухне. И все же Анна слышит какое-то движение внизу. Она не боится. Ничего не боится. Она в своем доме и сумеет постоять за себя. Анна встает. Краем глаза успевает поймать в зеркале свое отражение. Надо бы одеться, думает Анна. Ничего, и так сойдет, решает она потом. И берет со столика тяжелую бронзовую вазу, которая очень удобно ложится в руку.
Ей кажется, что она слышит звук хрустального колокольчика.
Анна осторожно спускается вниз и видит Марка. Нет, не его. Этот человек ничем не похож на Марка. Если только ростом. Он снял со стены эскиз Куинджи. Анне эта картина не нравилась, между прочим. Но этому типу, кто бы он ни был, не стоило ее брать. Не стоило укладывать в пакет. И примеряться к серебряным статуэткам в горке.
